Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

— Недурно придумано, пан Смирец, — Ежи вздрогнул при этом обращении и взглянул единственным зрячим глазом на Владислава, стоявшего напротив него, скрестив руки. Второй его глаз уже заплыл, набухшее веко полностью закрыло его. Губы были разбиты в кровь, как и левая бровь. Нещадно болела голова, мешая думать. Он как ни силился не мог вспомнить, что такого могло случиться прошлой ночью, что он оказался в каморе. — Недурно придумано с пожаром в корчме.

Сердце Ежи больно кольнуло в груди, как бывало обычно, когда он был взволнован. Что? Откуда Владислав знает о том? Неужто он сам пошел и открылся ему? А потом окаменел, услышав последующие слова ордината.

— Я разочарован, пан Смирец. Оставить такого свядека, который непременно будет каяться в своем грехе смертоубийства. Тот холоп… Он ведь не убивал ранее, верно? Оттого и мучился, что впервые жизнь отнял. А может, его тяготило, что бабу придушил, как думаешь? Вот и рассказал о том, что случилось….

— Он не мог рассказать, — растерянно покачал головой Ежи, невольно озвучивая то, что пришло в раскалывавшуюся от похмелья голову. — Без языка-то…

И только, когда Владислав вдруг сорвался с места и буквально выскочил вон из темницы, сообразил, что невольно сам же и проговорился. Весь день он напрасно пытался убедить ратников, стоявших у двери каморы, позвать к нему пана ордината, но те всякий раз отвечали ему отказом. После обедни в камору спустился епископ, который осыпал Ежи тихими упреками за то, что тот устроил прошлым вечером.

— Я тщетно пытаюсь убедить Владислава в твоей невиновности, но ты сам вырыл себе эту яму, — качал головой бискуп. — Хорошо, что этот немой мертв, не укажет на тебя. Не говори боле ни слова, слышишь, пан Смирец? А про то, что с языка слетело, скажи, что дьявол с хмеля язык водил, не ты сам. Иначе сгинешь, слышишь! Vincula da linguae vel tibi vincla dabit (6)!

— Мне нужно переговорить с Владеком, — упрямо стоял на своем Ежи.

— Ты уже наговорился, пан, с ним. Да и не пойдет он. Зол, как черт. Все порывается к тебе спуститься да пани Барбара, послушная слову моему, ведает, как его удержать от того, — бискуп поежился от холода, идущего от этих темных стен, спрятал руки в рукавах сутаны от легкого мороза.

— За свою шкуру трясешься, пан бискуп? — усмехнулся Ежи и тут же скривился от боли. — Не бойся, я ни слова не скажу Владеку о тебе.

— Дурень ты старый, пан Смирец! Дурень и пьяница! — огрызнулся епископ. — Мне-то ничего Владислав не сделает, удалит от себя, будет своей ненавистью раны наносить. Я под защитой Церкви святой как никак. А ты же… Вот и пытаюсь, как могу тебя вызволить из той ямы, куда ты сам себя поместил. Меньше пей, пан Смирец, толку боле будет! — а потом спросил, понижая голос, чтобы не услышали ратники за дверью. — Это верно, что ты пана Добженского погубил? Requiescat in pace! — перекрестился епископ, когда Ежи хмуро кивнул. — Зачем? Зачем?! И о том молчи! Ни слова! Слышишь? Не будет обвинения — не будет вины…

Обвинения в убийствах, в которых подозревал Владислав старого шляхтича, были сняты в тот же вечер. Но не епископу удалось это, как ни пытался тот убедить племянника, вызывая в том лишь глухую злость, а самому пану Добженскому, который собственной персоной вдруг ступил в залу, где ужинал ординат. Владислав даже поднялся в удивлении со своего места за столом, когда заметил Тадеуша, шедшего через всю залу с таким безмятежным видом, словно он отсутствовал не месяц, а только вчера расстался с Заславским.

— Salve {7}, пан ординат! — поклонился Добженский удивленному Владиславу. — Пан позволит занять место подле него за столом? Я чертовски голоден! Прошу прощения за эти слова у пана бискупа, — он поклонился легко епископу, что так же растерянно глядел на него.

— Где пан Смирец? — спросил Добженский, склоняясь ближе к Владиславу, чтобы ни одно слово не было услышано посторонними ушами, жадно поглощая поданного ему жаренного карпа под хмурым взглядом ордината. — Не вижу его за столом. Снова сбила с ног чарка водки?

— Он в каморе, — коротко ответил Владислав, подмечая бледность Добженского, его странную болезненную худобу, вспоминая, как тот поморщился при объятии. — Признался, что убил тебя.

Добженский кивнул, потом вытер руки о скатерть и полез за ворот жупана, протянул Владиславу обломанную стрелу с совиным опереньем.

— Не он то был. Вот память мне. В спину прилетела, — сказал Тадеуш, поворачиваясь к Владиславу и глядя ему прямо в глаза. Он колебался, не зная, стоит ли ему рассказывать то, что он узнал, а потом решился, вспомнив, как дрожала стрела в стволе сосны между пальцев Владислава. — Едва не убила меня. Только одно ребро царапнула. Пробей между — я бы тут уже не сидел. Я в Лисьем Отворе отлеживался скрытно от всех, а знать не давал, потому как могли довершить то, что начали, и тогда прощай, пан Добженский, несмотря на все его расположение и преданную любовь! — а потом улыбка ушла с его губ, вмиг посерьезнели глаза. — Я видел ее, Владислав. Как тебя за руку держал, как твой голос слышал ее. Она жива.

— Ты о ком? — глухо спросил Владислав, хотя знал, уже знал ответ на свой вопрос, ведь сердце тихо шепнуло это имя вдруг вопреки возражениям разума. Длинные пальцы сжали подлокотник кресла. Темные глаза сверкнули плохо скрытой надеждой.

— Панна Ксения, Владусь, — прошептал Добженский. — Она жива. На дворе Ежи хозяйкой живет, хлопы его в подчинении ходят у нее. Шляхта окрестная в уважении держит. Увез он ее тогда да у себя на дворе скрыл от всех.

— Говори! — глухо прошипел Владислав, видя, как тот явно не договаривает, что-то хочет скрыть от него. Добженский отвел в сторону взгляд, словно разглядывая шляхту, что сидела за столами перед ним, лица и платья, не в силах смотреть на Владислава.

— Она славится по всей округе как искусный стрелок. Это ее стрела, из самострела, что сделан под ее руку. Маленькая, с перьями совы. Это она стреляла в тебя тогда, а ушла от нас с чужой помощью, — Тадеуш замялся, но чувствуя на себе тяжелый взгляд Владислава, продолжил. — Когда Ежи уезжает со двора, к панне другой шляхтич приезжает, люди говорят. Он ее тень. Знатный охотник. Его волколаком кличут в тех местах за вид его, за нелюдимый нрав, за шкуру волчью на его плечах. Говорят, он за панну глотку любому перегрызет. Я видел его…их… Это все. Боле мне разведать не удалось.

Небольшой отряд во главе с Владиславом покинул Заслав в тот же вечер и взял направление в сторону земель пана Смирца. Добженский не остался в замке, как ни уговаривал того Владислав, видя, что здравие того еще не достаточно восстановилось для столь длительной скачки без перерывов, сказал, что никто не отберет у него возможности поглядеть на то, как встретят ордината на дворе Ежи. Но Владислав подозревал, что это ложь. Тадеуш все еще думает о той, кто едва не отправила его на тот свет, все еще беспокоится о ее судьбе, потому и скакал молча, стиснув зубы от боли, что отдавалась в теле. Пусть мучается тогда, гнал от себя жалость к Добженскому Владислав, пусть мучается, если готов рискнуть своим здоровьем ради этих лживых глаз!

— Я прошу тебя, давай поедем на свежую голову, — убеждал тогда на замковом дворе Добженский Владислава. — Пусть уляжется гнев, наихудший советчик. Переговори с Ежи. Узнай причины. Кто ведает, отчего они пошли на то.

— Нет! — буквально шипел от ярости Владислав. — Пусть сама скажет мне то, глядя в глаза. Не Ежи, а она, клявшаяся… Пусть сама! И будет лучше, если эти причины действительно были, иначе они оба пожалеют! И она… она пожалеет, что не сгинула тогда в том пожарище!

Все два дня, что отряд провел в пути, настроения Владислава менялись с бешеной скоростью. То он убеждал себя, что Ксения не заслуживает даже малейшей толики понимания, как и Ежи, которого он оставил в подвале под брамой, что она лживая дрянь, без сожаления оставившая его, так жестоко предавшая, так больно ударившая прямо в сердце. То говорил себе, что ее увезли в вотчину силой, заставили отказаться от него, и сразу же понимал, что заблуждается, стремясь оправдать ее. То просто гнал коня, чтобы поскорее убедиться, что все происходящее не сон, а явь, что та пани, что живет в вотчине Ежи, именно Ксения, а не другая, схожая лицом и станом. О, не переживет этого разочарования!