Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

подает?.. А напрасно. Подумай. Векселя эти у меня. Не хотел я позора чело­веку одной земли, дворянину. Надо тебе прийти — к кому уж сам знаешь — и просить позволения tirer топ éрingle du jeu4.

— Я не понимаю...

— Брось. Брось, говорю. Все понимаешь. С твоим умом не в политику лезть. С твоим умом только в горохе сидеть. И другим скажи, Вежа их тоже знает. И не пощадит. А потому, если еще кто-то в загорских окрестностях хоть раз кугакнет — я тебя с су­мой пущу.

Помолчал.

— И это еще не все. На месте монастыря — пепел. Будет он и на месте ваших домов — сколько их ни есть. Терпел я. Напрасно держался. Больше не буду. На том — прощай.

...Кони бежали размеренно. Старик молчал. И только возле по­ворота на Вежу внезапно начал говорить, словно сам себе:

— Лессинг сказал, что надо всегда выбирать левую руку, или стремления, а не правую, или блага... Вот ты и руководствовался бы этим... Да разве вас переубедишь какой-либо мудростью.

И нелогично разозлился.

— А ты — увалень. Разве у нас такие были? Я бы сейчас на раз­ведку поехал pour ргéрагег, et sonder le terrain, et pour que cette visite ne ргésente pas le саrastėге peu satisfaisant de la ргеmiéге5.

Сжал посох.

— Я бы дочь Раубича живою увез. Повенчался. Церковь моя. В Милом. Этого вонючего племени, попов, ближе чем на семь верст не терплю, но на такой случай — ничего...

XI

Синий мягкий день лежал над заливными лугами. Солнце уже клонилось к закату. Небольшой лесной островок над спокойной и по-осеннему густо-синей Ревекой издали казался безлюдным и ти­хим. Пожелтевшие березы стояли над течением, горели добрым и нежарким огнем, осыпали иногда на траву редкие угольки листьев.

Через Ревеку, обрывая конской грудью кувшинки, ехал вброд всадник. Прямиком к лесному островку. На опушке оглянулся и исчез между деревьев.

...Островок был полон людьми. Привязав к кустам коней, они ждали.

— Что слышно, Кондрат?

Когут приблизился к Алесю, спрыгнул с коня.

— Пан Ярош беседует со старым Ходанским. Затворились с час назад и не похоже, чтобы скоро окончили. Тэкля, пользуясь слу­чаем, собирает кое-какие вещи паненки.

— Что приказала передать?

— Чтобы на закате солнца ждали у пролома в ограде.

Кондрат вдруг улыбнулся.

— Видишь, где мы?

— А как же, — ответил Алесь. — Последний наш ночлег. Когда Война на нас наехал. Вон оно.

Андрей Когут улыбнулся.

— А там дальше мы слышали, как Раубич из орудий стрелял, когда младшая родилась.

Молчали. Алесь вспоминал слова из последней записки Майки: «Дед был прав когда-то. Трудности сделали свое. Возьми, забери меня отсюда, родной, любимый».

Он положил руку на карман, у сердца, нащупал там записку, и ему стало тепло.

— Что ж, хлопцы, надо, видимо, выбираться. Мстислав, ты тут?

— Да.

— Значит, сколько нас... Ты, я, близнецы... Матей Бискупович, Янка Клейна, Кирдун, Павлюк... Восемь человек. И еще Кондратий с шестью полесовщиками. Т-так. Ну, этих сразу направляй в Ми­лое. Пусть держат церковь. Чтобы никакого случая не могло быть.

— Не будет, — сказал Кондратий. — Люди верные, из тех... Помнишь, которых пан спрятал, когда банду Пройдисвета побили. Дети да внуки их. Жизнью обязаны люди.

Старик подъехал к группке людей, что-то объяснил им. Ми­нуту спустя людская цепочка поскакала к Ревеке, вспенила воду, выбралась на сухое и направилась прямиком по полю в сторону Милого.

— Ну вот, — сказал Алесь. — Тронулись. У ограды берем ее и скачем во весь дух. Коней не жалеть: за чашки заплачено — бейте. В случае тревоги — ты ее, Мстислав, берешь и скачешь, а мы...

— Кто с нею венчаться собирается? — спросил Мстислав. — Ты или я? Это, брат, не война. Тут хочешь не хочешь — будешь убегать первым. Когуты с тобою... Нет... Павлюк с тобою и Янка.

— А я? — спросил Андрей.

— Ты с Кондратом и я прикрываем, — ответил Маевский. — Будут догонять — бейте по коням.

Засмеялся.

— Если у кого-нибудь из вас коней подобьют, останется Ян Клейна. Его в темноте не поймают.

— Завидуешь? — весело спросил арап.

— Что-то ты меня забыл, — напомнил младший Бискупович

— Ну, ты, конечно, со мною. Вместе вредили — вместе и ответ... То давайте, хлопцы, по стременной, да к Раубичам.

Выпили из бутылок. Кребс подвел коней.

— Пистоли в саквах.

Возмужавший решительный Павлюк первым вскочил в седло

— Спешит наш академик, — заметил Кондрат. — Словно это ему жениться.

— Два курса осилил, — грустно улыбнулся Андрей. — И не убоялся «бездны премудрости».

Тромб заскакал под Алесем.

Загорский взял поводья Косюньки. Янка Клейна с ружьем вскинулся на Ургу.

— Кони немолоды, — сказал он.

— Ничего, — уточнил Кребс. — Кони верные. Если уж сложить голову, то так с конями, с которыми жизнь прожил.

Кортеж двинулся. Кребса передернуло — припекла водка, и он счастливо засмеялся.

— Вот это жизнь! Не жизнь, а баллада.

Освещенные, залитые грустным багрянцем заката, всадники двинулись, разбили конями красное зеркало воды.

Поступью, чтобы преждевременно не утомить коней, прячась, где можно, в оврагах, миновали заливные луга. Возбуждение воз­растало. Когда подъезжали к парковой ограде — Андрей забылся до того, что внезапно для самого себя затянул:

Ой же вы, кони,

Кони,

Кони,

Ночка темная...

Кондрат дал ему в затылок.

Алесь чувствовал, что боится в этой компании, видимо, лишь один он. И не за себя, а за то, что может сорваться. А все осталь­ные — словно пьяны. Им легко. Сорвется дело, и все. В худшем случае шею свернут, упав с коня. А как быть ему, Алесю?

Он соглашался, однако, что они правы. На их месте и он ехал бы как пьяный.

— Алесь!

Он взглянул через решетку в парк и увидел ее. Она бежала возле ограды, касаясь ее рукою. Искала и не находила место, где был выломан прутик.

Кондрат помчался вперед.

— Сюда! Сюда! Майка, сюда!

Она бежала к пролому, который он показывал. Странно, ей еще слишком рано было появляться. И вещей не было в руках.

Он понял почему, услышав какой-то переполох в глубине пар­ка. Что-то помешало.

— Сюда, Михалина, сюда!

Руки Кондрата подхватили ее. Потом Когут словно вырвал ее из-за решетки, понес по дороге к коням.

Алесь склонился, подхватил