Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

отошли и не вернутся иначе как во сне, а с живыми, современными, настоящими, с братьями, соратниками, сестрами, родными по крови людьми.

Он не мог больше лежать вот так. Хватит! Миновало три не­дели. Три недели словно выброшены из жизни.

Была ночь. Он попробовал встать, но не сумел — провалился в короткий и крепкий сон.

...Была все та же ночь. Но из темной земли — вокруг возне­сенной в небо беседки и насколько мог охватить взор — тянулись вздетые в молении руки. Они тянулись ближе и ближе. И выше, словно на каждую разжатую ладонь, должна была лечь своя, толь­ко ей одной предназначенная звезда.

Глухой гул долетал отовсюду, словно невидимые люди роптали и задыхались под землей. Глухой и тоскливый гомон, словно во­пила земля.

Руки тянулись выше и выше. Кричала земля.

...Он проснулся и увидел краешек восходящего солнца. Солнце переливалось и играло под сенью деревьев.

Но голос безграничного горя еще летел от земли.

И тогда он сделал усилие и встал. Встал навстречу солнцу и, запахнувшись в простыню, пошел из беседки.

Пели птицы. Он шел, и шаги становились крепче и крепче.

...Возле аллеи навстречу Алесю бежал Кирдун.

— Паныч Алеська! Паныч Алеська!

И бросился ему на грудь.

— Бож-же ж мой! А как же я ждал! Каждое утро. Когда, думаю эта хворь отпустит? Не пускали меня. Никого не пускали.

От Михалинки человека не пустили.

Алесь обнял этого первого человека из опять приобретенного мира.

— Ну, брось, Халимон. Видишь, все хорошо. Жив.

Жадно спросил:

— Что там нового?

Кирдун понял по этому вопросу, что с болезнью покончено.

— Надо, надо было, чтобы встал. Прибегал хлопец от Михалины. Свадьба скоро. Подгоняет пан Ярош.

Алесь ощутил, как собралось под кожей посвежевшее тело. Глаза сузились жестоко.

— Я сказал, что больны. Ее не пускают. Бежать хотела, — за­хлебывался Халява.

— Еще что? — сурово спросил Алесь.

— Чепуха, паныч. За это время некоторые даже не послали спросить, как с вами... Старый пан посмеивается. Говорит: «Б-бой-кот», вот как. Весь западный край окрестностей — Таркайлы, да Брониборский, да иные... Ходанский кричал, старый Никита: «Вы­дыхает старое змеиное гнездо! Чего ждете, младшие?! Вскоре и Веже подыхать! Гоните его, пока суд да дело, из комитета да ото­всюду. Красное из этих «красных» пустить надо!» Хорошо, что на собрании большинство младших восстали на них. Пана Кастуся Кроера Юльян Раткевич за дверь выбросил. Дуэля была... до пер­вой крови.

— Убили кого-то?

— Царапины у обоих.

— Ну, бойкот — это ерунда, — спешил Алесь. — Еще что?

— «Ку-га» совершила облаву на Черного Войну.

— Убили?

— Выскользнул... А потом пришло письмо с угрозою от «Ку-ги» Юльяну Раткевичу.

— За что?

— А бес его знает. — Кирдун вдруг остановился. — Паныч, секрет.

Что-то такое было в его голосе, что Алесь тоже остановился.

— Думаю, Кроер со злости прислал... Со злости на Юльяна... Только молчите...

— Не шути, — сурово предупредил Алесь. — Почему думаешь?

— А кому Юльян когда навредил... И потом... Помните, Таркайла говорил, что люди «Ку-ги» приостановили лакея его, Петра, и дали предупреждение...

— Ну?

— Петро ничего не знает, — шепотом объяснял Кирдун. — Я как будто случайно заговорил с ним. Никто его не приостанавли­вал. Ничего он Петро не передавал.

Алесь остолбенел.

— Таркайлы?

— Они, пан Алесь, — прямо ответил Кирдун.

Алесь пошел, почти побежал по газону. Белая простыня раз­вевалась в воздухе.

— Насчет Кроера брось и думать. Доказательства нет, хоть и похоже на него. А Таркайлы — ты прав.

Краснота бросилась ему в щеки, глаза блестели.

— Готовься, Халимон. Мы им тут сейчас дубов наломаем.

...Старый Вежа еще издали услышал гомон и понял: обошлось. И все-таки он привычно сдержался и не выказал своих чувств.

Углубился в книгу, а потом бросил на Алеся такой взгляд, словно ничего и не случилось, словно только час назад они разошлись.

— Чего это крик и шум велик и речи многие у всех боярех?

Алесь рассказал.

— Ну и что думаешь делать?

— Украду.

— Ты, братец мой, прежде, чем красть, хоть оденься. Как ты женихаться поедешь таким Христом? Тут тебе не Палестина и не Эммаус. — И улыбнулся. — Ей-богу, выздоровел. Вишь ты, как сразу к деятельности его повело. Идешь на брак сломя голову... Ну, это всюду так. А еще что?

— Таркайлу надо проучить.

— Как? — иронически спросил дед.

— Дуэль.

— С ним? Во-первых, это уже не дуэль, а труэль. Их ведь двое. А во-вторых, не пойдет он с тобою драться. Он торговец, хоть и дворянин.

— Надо, чтобы Исленьев знал.

— Зачем. И так ему с нами мороки. Русские люди близко берут к сердцу чужие беды. А ему их хватало и своих, еще со времен мятежа... В дело с Таркайлой старика не тащи. — Подумал. Затем продолжил: — На Таркайлу нельзя смотреть как на равного. При­кажи, чтобы запрягли коней.

...Впервые за все время дед переоделся в парадную одежду. Сидел рядом с внуком величественный и строгий. Молчал всю дорогу до дома Таркайлов. Когда экипаж остановился, обратился к Алесю:

— Ожидай меня тут.

Пошел в дом. На пороге попробовала было задержать Сабина.

— Брата нет дома. Только панский брат.

— Он мне и нужен.

Отодвинул девушку.

— Ты не вмешивайся во взрослые дела, маленький цыпленок.

И прошел мимо нее. Знал, сколько неприятностей претерпел с нею Алесь, и не сожалел, что оскорбил. Шел и думал, вспоминая ненависть в девичьем голосе:

— Вишь, выжлица. Вот и делай таким добро.

Тодор Таркайла увидел Вежу и растерялся.

По испугу в глазах Вежа убедился: он.

— То как дела пана?

— Какие? — спросил Таркайла.

— Пан знает какие. Не мне их ему напоминать.

— Я, простите, не понимаю...

— Напрасно. А монастырь пан Тодор помнит?

— Ей-богу же, нет...

— Хватит, — бросил Вежа. — Не будем терять времени. И ты знаешь все, и я. Не мне это все уточнять. И не мне, конечно, на тебя доносить, пачкать святой обычай Реки. Но предупреждаю, Тодор, чтобы знал, на что поднимаешь руку. Мой Алесь... Обижать его и царю не дам, а тебе — тем более.

— Вы забываетесь...

— Я — нет. А вот ты забылся. Ты никогда не думал, почему твои векселя Платон Рылов из Ветки к взысканию не