Волкодав - Мария Васильевна Семенова

силились соблюсти мужское сдержанное достоинство, хвастаясь своим родом… собственных заслуг пока не было ни у одного, но род у каждого за спиной стоял действительно сильный и знаменитый…

Закусив губы, Оленюшка поднялась на ноги, схватила суму и распахнула дверь. Оглядела пустой двор и подумала, что видит его, наверное, в самый последний раз. Несмотря на полночь, было светло почти как днём, только стояла удивительная тишина да свет падал не с той стороны, мешая поверить, что всё это не во сне.

Оленюшка вдруг трезво и взросло поняла, чем должно завершиться её бегство из дому. Где она собиралась разыскивать человека, которого Олени иначе как перекати-полем безродным не именовали? Которого она толком не знала даже, как звать?… В сольвеннской земле, в стольном Галираде?… Там его, если не врали торговые гости, больше двух лет уже не видали…

Воображение тотчас нарисовало ей, как где-нибудь далеко, на другом конце широкой земли, Серый Пёс слушает бродячих певцов, а те сказывают песню о веннской девушке, что отрешилась от своего рода и странствует сама по себе через грады и веси, разыскивая любимого. Тогда-то он посмотрит на бусину, ярко блестящую в волосах, и бусина вдруг вспыхнет радужным огнём, и…

…Если только этой самой девушке назавтра же не встретится злой человек из тех, кого она к своим тринадцати годам успела-таки повидать. Умом Оленюшка обречённо предвидела, что скорее всего тут и кончится её путешествие. А ноги, исполнившись бредовой, безрассудной лёгкости, между тем резво уносили прочь со двора, мимо знакомой клети, мимо тёплого хлева, за околицу, где медно-синей стеной стоял вдоль-поперёк исхоженный бор…

В неворотимую сторону. Навсегда.

Оленюшка успела осознать это «навсегда» и мысленно миновать некую грань, ощутив себя отрезанным краем – не приживить, не приставить, не влить обратно в прежнюю жизнь… Когда в нескольких шагах перед ней на тропинке неведомо откуда возникла серая тень.

Пёс!… Пёс ростом с волка, только грозней. И на кожаном ошейнике, намертво вшитая, лучилась хрустальная бусина. Не полагалось бы ей, между прочим, так-то лучиться в летнюю полночь. Сердце у Оленюшки подпрыгнуло.

– Здравствуй, – шепнула она. И, припав на колени, протянула руки навстречу.

Пёс медленно подошёл. Он не вилял хвостом, не ластился, как другие собаки. Просто наклонил голову, прижался лбом и постоял так. Оленюшка обнимала могучую шею зверя, с наслаждением запускала пальцы в густой жёсткий мех и уверенно понимала: вот теперь-то всё вправду будет хорошо. Вот теперь всё будет как надо.

Поднявшись, девочка взяла серого за ошейник и подобрала с земли заплечную суму:

– Пойдём, пёсик! Пойдём скорее!

Он посмотрел на неё, вздохнул и решительно двинулся… обратно к деревне.

– Не туда, пёсик! – взмолилась она. – Нам с тобой… нашего человека искать надо!

Он снова посмотрел ей в глаза. Он, конечно, всё понимал. Он для верности прихватил зубами край её рубахи и повёл Оленюшку домой.

По морю, а может, по небу, вдали от земли,

Где сизая дымка прозрачной легла пеленой,

Как светлые тени, проходят порой корабли,

Куда и откуда – нам этого знать не дано.

На палубах, верно, хлопочут десятки людей,

И кто-то вздыхает о жизни, потраченной зря,

И пленники стонут по трюмам, в вонючей воде,

И крысы друг дружку грызут за кусок сухаря.

Но с нашего мыса, где чайки бранятся без слов,

Где пёстрая галька шуршит под ударом волны,

Мы видим плывущие вдаль миражи парусов,

Нам плача не слышно, и слёзы рабов – не видны.

А им, с кораблей, разорённый не виден причал

И дохлая рыба, гниющая между камней, -

Лишь свежая зелень в глубоких расселинах скал

Да быстрая речка. И радуга в небе над ней…

9. Жена ювелира

Это был самый что ни есть обычный с виду дом за высоким забором, увенчанным медными шишечками. Он располагался в Прибрежном конце, там, где улица Оборванной Верёвки удалялась от торговой пристани и начинала взбираться на крепостной холм, постепенно делаясь спокойней и чище. Прибрежный конец был самым старым в Кондаре. Его выстроили ещё до Последней войны, в те времена, когда стены, возведённые с изрядным запасом, ограждали и селение, и порядочный кусок поля с лесом при нём. Праотцы строились не так, как теперь, не домишками, точно на одной ноге теснящимися друг к дружке, – целыми усадьбами. Привольно, вольготно. Другое дело, суровые праотцы о роскоши особого понятия не имели и не возводили богатых дворцов: наверное, им уже казалось дворцом обиталище на три десятка людей, сложенное из голубоватого местного камня и крытое глиняной черепицей. Точно такое жильё и сейчас мог себе завести состоятельный мастеровой или купец. Но совсем иной вид у добротного дома, когда стоит он не впритирку с соседними, а сам по себе, посреди уютного сада и грядок с пряной зеленью для стола. Та же разница, что между ветвистым деревом, выросшим на приволье, и его родным братом, вынужденным тянуться к свету из чащи. Что поделаешь! Стены, некогда сработанные «на вырост», теперь едва не трещали, распираемые живой плотью города.

Наследники самых первых кондарцев, жившие в Прибрежном конце, до последней возможности цеплялись за родовые гнёзда. Позор – передать здешнюю усадьбу в новые руки, переселяясь по бедности куда-нибудь на Серёдку либо вовсе в Калиновый Куст… Сколько срама и слёз видела улица Оборванной Верёвки, когда уходили по ней некогда могущественные семейства, провожаемые улюлюканьем голытьбы, охочей любоваться несчастьем бывших господ!…

А в хоромы за крепкими заборами вселялись новые люди, бывало, те самые, на кого прежде в этих дворах спускали собак.

Рассказывали, однако, что пятьдесят лет назад, когда настала пора менять хозяев дому за забором с медными шишечками, не было ни пререканий, ни взаимных обид, ни долгого усердного торга. Не было и алчных улюлюканий бедноты, норовящей ухватить что-нибудь с воза. И никакой в том великой загадки, если знать, КТО пришёл к владетелям дома и предложил им щедрую плату.

Сонмор. Вот кто. Совсем молодой тогда Сонмор.

Он и теперь жил под когда-то приглянувшимся кровом, только в последние годы постепенно отходил от дел, всё больше передавая своё ночное правление наследнику и сыну – Кей-Сонмору, сиречь Младшему. Тот, кудрявый бородач двадцати семи зим от роду, уже многим распоряжался самостоятельно. Но в значительных и важных