An ordinary sex life (OSL) - Астердис

я не почувствовал, как она сочится из моих пор — но я не потерял ясности мысли, не потерял самообладание. Тем не менее, я был зол. Не настолько безумным, чтобы потерять рациональный контроль, но достаточно безумным, чтобы хотеть… РАЗРУШИТЬ что-то… как будто после этого какая-то форма космической мести вернет мою жизнь в равновесие.

Мне было хорошо знакомо это состояние души. Я начал называть это «красной дымкой» еще в подростковом возрасте, и в последнее время я все чаще и чаще попадал в такое состояние.

Мама всегда могла узнать, когда я был в «красной дымке». Это часто случалось, когда я был моложе, и хулиганы продолжали приставать ко мне. Даже в гневе моя ясность ума не позволяла мне делать глупости, например, когда я был 98-фунтовым слабаком, пытающимся отомстить трем мальчикам вдвое больше меня. А когда я стал старше, это напомнило мне, что вежливое общество неодобрительно относится к определенным мстительным действиям, которые доставят мне больше неприятностей, чем они того стоят.

Мама всегда знала, как со мной разговаривать, когда я был таким. Много дней после школы я провел перед ней, выражая свою ненависть к миру. Когда Кэмерон уехала в Йель, мама была моей единственной отдушиной, моим единственным доверенным лицом, единственным человеком в мире, с которым я мог поговорить о жестоких мыслях, которые крутятся в моей голове.

Конечно, я все еще мог говорить с мамой, и я все еще говорил. Но вот уже почти три года она не могла ответить. Она не могла успокоить меня теплотой, мудростью и практической логикой, чтобы превратить мою красную дымку в прохладное спокойствие. И поэтому в последние несколько лет красная дымка сохранялась все чаще и чаще.

Больше не с кем было поговорить, не было никого, кому я мог доверять. Я пытался поделиться этими мыслями с Кэмерон вскоре после того, как у мамы случился инсульт, когда она обещала позаботиться обо мне. Но у мамы никогда не было такого выражения ужаса и отвращения, которое проявлялось на лице Кэмерон, когда я раскрыл эту темную сторону себя, поэтому я никогда больше не пытался говорить с Кэмерон об этом. И теперь, когда появлялась красная дымка, мне просто приходилось… смиряться с ней.

Некому было сказать мне, когда я заходил слишком далеко. Никто не сдерживал мои нечестивые побуждения. Кэмерон попыталась, но ее критика была полна отвращения и тревоги. Мне это не понравилось, я не слушал. В этом отношении она была похожа на другую девушку, которая ничего не понимала. Она не была похожа на неё; она не была как мама.

Как только я попал в «красную дымку», игра была окончена. Если Кэмерон не могла отговорить меня от моей ярости, значит и Джудин не могла. Только не Джессика. И уж точно не виноватая Мэри. К их чести, никто из них даже не пробовал. Все они признали режим джаггернаута, и каждая из них сделала все возможное, чтобы убраться с моей дороги нахуй.

Мама успокоила бы меня, помешала бы мне сделать с Мэри то, что я собирался сделать.

Но мамы здесь больше не было.

Я встал с кресла. Покачивая эрекцией, я шёл по коридору, а Мэри хныкала, плакала и умоляла глазами о пощаде. Но она уже знала, что её не получит, поэтому почти не отреагировала, когда я спокойно указал на ближайшую спальню.

Мэри послушно встала и вошла внутрь. В конце концов, жизнь со мной была меритократией. Девочки получили только то, что заслужили.

***

— ПОНЕДЕЛЬНИК, 24 АПРЕЛЯ 2006 -

Это было после 2 часов ночи, но я не спал и ждал в ее спальне. Я знал, что она рано или поздно вернется домой, так как не получал никаких сообщений с указанием обратного. В последний раз она уходила всю ночь, по крайней мере, не отправив смс, в августе прошлого года, и моя утренняя ярость была настолько ужасающей, что она знала, что лучше не позволять этому повториться.

Конечно же, она вернулась. Но, хотя свет был выключен, а я скрывался в темноте, она почти не отреагировала, когда щелкнула выключателем и увидела меня, сидящего в кресле в ее спальне. «Хэй…» — устало поприветствовала Кэмерон. «Похоже, что ты все еще не спишь».

«Я всегда жду тебя, когда ты уходишь. Всегда».

Вздохнув, она кивнула. «Я знаю, я знаю».

«Это потому, что я волнуюсь. Это потому, что мне не все равно».

«Я знаю». Снова вздохнув, Кэмерон поставила сумочку на ящик комода и принялась возиться со своими сережками.

«Ты позже, чем обычно».

Она пожала плечами и закончила расстегивать обе сережки, затягивая винты и тоже ставя их на место. Следующим было ее ожерелье. «Мне было о чем поговорить».

«С кем ты была?»

«Ты же знаешь, что это не твое дело», — пренебрежительно ответила она, не глядя на меня, бросив куртку на кровать и направившись к своему шкафу.

«Ты занималась сексом сегодня вечером?»

«Это тоже не твое дело», — ответила она, все еще повернувшись ко мне спиной, когда она стояла перед своим шкафом и расстегивала молнию на спине платья.

«Я скоро узнаю», — парировал я.

Она посмотрела на меня, изогнув бровь, точно зная, что я имел в виду. «Не сегодня вечером. Как ты сказал, уже поздно».

«Неважно. Я все еще хочу», — настаивал я.

«Но я не в настроении».

«Не в этом дело».

Кэмерон вздохнула и покачала головой. «Это никогда не было жестким правилом — позволять тебе каждый раз, когда я гуляю».

«Ты всегда позволяла мне, потому что чувствовала себя виноватой за то, что бросаешь меня».

«Да ладно, я не чувствую себя виноватой сегодня вечером, не после того, что ты сказал перед моим отъездом».

«Все еще об этом? Да ладно, я пошутил».

«Нет, ты не шутил. И не