Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

class="p1">Шафранек отпустил женщину и отступил от нее. На лице его застыло странное выражение – в нем невероятным образом смешались страх, отвращение и сочувствие. С таким выражением смотрят на обезображенный труп близкого человека. Он тяжело покачал головой.

– Что происходит? Объясните! – Новая, непонятная пока угроза заставила женщину собраться, совладать с собой.

Шафранек молчал. Таубеншлаг, с сочувствием глядя на лежащую недвижно Анежку, прокашлялся:

– Гетто всегда было местом, щедро политым невинной кровью. Погромы и пожары, войны и церковные судилища… Никто точно не знает, как родилась эта легенда, но в правдивости ее не сомневается никто из Посвященных. Легенда гласит о Кормилице Мириам, которой была доверена малолетняя дочь раввина. Точно не известно, какая беда в тот день постигла пражское гетто, – известно лишь, что Мириам не уберегла доверенное ей дитя, а сама при том осталась в живых. Обезумевший от горя раввин проклял женщину – и ужасное посмертие постигло ее. С той поры ее неупокоенный дух скитается по ночному гетто, ища среди младенцев погибшую дочь раввина. Ощущая ее темное присутствие, дети беспокойно плачут по ночам… Но раз в тридцать три года, в особую ночь, Пражская Кормилица, как называют ее, может вселиться в человеческое тело. Обычно она выбирает молодую мать, грешную или сломленную горем. Одержимая духом, несчастная жертва собственноручно убивает свое дитя. С рассветом дух покидает ее, оставляя наедине с ужасным деянием собственных рук…

– У Анежки нет детей, – отчаянно замотала головой Ангелика. – Зачем?

– Магос мог похитить ее, чтобы использовать как сосуд для темного духа. Получив его в свою власть, он обрел бы могущество…

– Но мы… Мы же забрали ее. Мы забрали ее из того ужасного места!

Она смотрела на застывших перед ней мужчин. Таубеншлаг опустил взгляд, Шафранек вновь отрицательно качнул головой. Атанасиус был неподвижен. Но именно он заговорил первым:

– Ее кровь уже несет отпечаток духа. Мы опоздали.

Зеленые очки Шафранека зловеще блеснули в свете газовой лампы.

– Скоро она придет в себя. Запертая в неугодном ей теле Кормилица придет в безумие. Никто не знает, какой силой она обладает. Посему мы должны… мы должны уничтожить тело до того, как оковы яда падут.

Атанасиус, словно ожидая этих слов, шагнул к недвижно лежащей девочке. С шорохом вышло из трости лезвие. Оцепенение, на миг овладевшее Ангеликой, спало – женщина с криком бросилась к телу дочери:

– Нет!!! Не смейте!

– У нас нет выбора, – голос Шафранека казался бесцветным. – Иначе ее злодейства по пробуждении затмят те, что приписывают взбунтовавшемуся голему[29].

Ангелика подняла взгляд на Атанасиуса. Глаза, сверкающие мертвым стеклом, неотрывно глядели на нее. И было в этих глазах что-то…

– Прошу тебя, Атанасиус, – она и сама не понимала, почему обращалась к нему, – не делай этого. Должен быть другой путь. Я прошу тебя…

– Тщетно, пани Чернова, – голос Шафранека заставил женщину вздрогнуть. – Это лишь механическая кукла, автоматон, оживленный каббалой кукольного мастера Цвака. А кукловод – я. Я – воля, которая побуждает его к действию.

– Прошу тебя, – Ангелика не отводила взгляда от застывших глаз.

Атанасиус замер. Ангелика встала, подалась вперед. Между их телами теперь было не больше пары дюймов. Неожиданно для себя женщина подняла руку и коснулась восковой щеки. Нежно. Ласково:

– Не надо.

Сталь со свистом пронзила воздух, с сухим шорохом впилась в плоть… Ангелика упала на колени, слезы потоком хлынули из глаз. Она не сразу поняла слова, произнесенные Шафранеком в этот миг:

– Как… как это возможно?

– Должен быть другой путь. – Ровный голос Атанасиуса заставил женщину поднять голову.

Обернувшись, она увидела, что клинок вонзился в топчан на дюйм в стороне от шеи Анежки. Невероятное облегчение почти лишило ее сил. В этот момент девочка пошевелилась. Объятая страхом женщина вцепилась в полу плаща Атанасиуса. Анежка медленно открыла глаза.

Черный дым поднялся из-под раскрытых век. Там была только тьма, тьма живая и жадная. Жуткая, потусторонняя сила сдавила виски, сжала в спазме горло. Перед глазами поплыло, стены комнаты исказились и потекли, воздух дрожал, словно над раскаленным песком пустыни. Удивленные голоса Шафранека и Таубеншлага звучали глухо и гулко, как сквозь водную толщу. Единственное, что не утратило реальности, – Атанасиус, стоящий рядом с ней.

Пропорции пространства расширились, стены и потолок удалились бесконечно, постепенно растворившись в пурпурном тумане, который клубился, как живой, хотя не было даже намека на ветер. Анежка поднялась в воздух, как подвешенная за невидимые нити марионетка. Тело ее только частично обладало какой-то подвижностью – плечо правой руки, предплечье левой, правое бедро, голова. При этом каждая часть словно обладала собственной волей, двигаясь хаотично и невпопад с остальными.

Атанасиус поднял Ангелику на ноги, оттащил назад, закрыл собой. Сбросил плащ, повел плечами, издав отчетливый металлический скрип. Тьма, смешанная с фиолетовым туманом, окутывала все вокруг, делая неразличимыми очертания и границы места. Одно было ясно – это была уже не комната аптекаря. Воздух стал сырым и отвратительно пах тиной, пол под ногами обратился в чавкающую жижей губку мха. Темные, искривленные столбы проступали в тумане.

– Что происходит? – спросила Ангелика. Ужас сковал ее ледяными цепями так, что даже говорить было трудно.

– Другой путь.

Слова Атанасиуса послужили сигналом. Анежка выгнулась дугой, издав продолжительный и жуткий вой, после чего тело ее стало деформироваться, вытягиваясь и искажаясь. Одежда разорвалась, превратившись в длинные, ветхие лоскуты, спутанным ворохом висящие вдоль тела. Руки и ноги удлинились, добавив по нескольку суставов, изгибающихся в разных направлениях. Шея тоже вытянулась, отросли волосы, превратившись в лохмы, спадающие до самых ног. Они скрыли лицо, и теперь видно было только черный дым, который поднимался сквозь них оттуда, где прятались глаза.

Последней метаморфозой стала вторая пара рук, выросшая из плеч монстра. Обе пары оканчивались длинными пальцами, которые венчали трехфутовые, саблями изогнутые когти. Пражская Кормилица предстала в истинном своем облике, какой до сих пор видели лишь терзаемые кошмарами младенцы…

– Нас выбирают по зову крови, – вдруг произнес Атанасиус. – Мы можем помочь лишь тем, с кем ощущаем кровную связь. Если бы не моя связь с тобой, я не ощутил бы следа Анежки.

Слова эти, сказанные пред ликом чудовища, казались столь же неуместными, сколь и болезненно-сокровенными. Будто лишь теперь механическая кукла получила право и волю произнести их.

Чудовище с воем бросилось на них. Оттолкнув Ангелику, Атанасиус уклонился от страшных когтей, вцепился свободной рукой в лохмотья, подтянулся, забрасывая себя наверх, к груди монстра. Паучьи лапы сомкнулись на нем, заключая в смертельные объятия, – и все же клинок успел вонзиться в основание шеи, превратив торжествующий вопль в сдавленное хрипение. Огромная фигура взорвалась тьмой, густым чернильным дымом. Непроглядные клубы ударили Ангелику в грудь, отшвырнув на несколько метров, ослепив и оглушив. Сквозь звон в ушах, сквозь хриплый вой призрака и грохот рушащегося мироздания женщина все же слышала – едва заметный, исчезающий…

Скрип высвобожденных пружин.

Негромко скрипнули дверные петли. В мастерскую, тесную и сумрачную, проник луч слабого света. Он скользнул по загадочному внутреннему убранству, множеству механических частей из меди, дерева и стали. Ангелика, еще слабая после недавних потрясений, прошла к верстаку, где работал майстер Цвак.

Ничего не изменилось с ее последнего визита – только в застекленном шкафу стало на одну куклу меньше. Цвак заметил ее, поднял голову:

– А, дитя мое! Рад видеть вас в добром здравии. Как ваша дочь?

– Спасибо, майстер, с Анежкой все хорошо.

– Чем обязан вашему визиту?

Ангелика замерла. Она долго готовила себя к этому разговору, но сейчас ею вдруг овладела робость. Зачем все это? Зачем эти слова? Наверняка старый кукольный мастер знает все куда лучше нее. В конце концов, это он их создает.

Нет. Атанасиус пожертвовал своей жизнью для нее. Пусть даже жизнь эта и была всего лишь искусной имитацией. Имитацией ли? Последние слова автоматона все еще звучали в воспоминаниях Ангелики. Слова, которые она не могла забыть.

– Я хотела вас спросить… Об автоматонах.

Цвак покачал головой:

– Спросить? Боюсь, вы пришли сюда не спрашивать. Вы хотите рассказать мне о жертве Атанасиуса и о чувствах, которые вы разглядели в нем.

Он помолчал, задумчиво вертя в руках несколько надетых на тонкий вал шестеренок.

– Атанасиус