Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

никого из этого семейства, не видели никогда и лишь собирали народные слухи, сохраняя совесть свою удивительно спокойной. Находится много людей, оскорбляемых моим мнением и в порицаниях, и в хвалах. Им кажется, что я несправедлива, неправосудна и даже неправа в своих портретах и описаниях. Если с этим согласиться, то можно подумать, что я никогда не видела ни двора Наполеона, ни его самого, ни его семейства и не могла хорошо видеть, слышать и понимать.

Когда госпожа Летиция была титулована императрицей-матерью, ей было пятьдесят три или пятьдесят четыре года. В юности она отличалась необыкновенной красотой, и все дочери ее, кроме госпожи Бачиокки, подтверждали это своей внешностью. Рост ее таков, какой нравится в женщине, — пять футов и один дюйм; но к старости плечи ее округлились, испортилась талия, хотя походка осталась тверда и приятна. Ее ноги и руки всегда были образцом красоты. Особенно ее ножка, самая маленькая и самая прелестная, какую только я видела: небольшая, округлая, высокая в подъеме и нисколько не плоская. В правой руке ее имелся недостаток, заметный, потому что сама рука была прелестна: указательный палец ее не мог сгибаться. Это следствие дурно сделанной операции, и странно было видеть, как госпожа Летиция играла в карты. У нее были еще тогда все зубы, и, как у всех Бонапартов, очаровательная улыбка и умный, проницательный взгляд. Глаза ее, небольшие или даже маленькие, чрезвычайно черные, никогда не имели выражения злого, чего нельзя утверждать о некоторых из ее детей.

Госпожа Летиция одевалась всегда чрезвычайно тщательно и прилично своим летам и званию. Она использовала превосходные ткани, соображаясь со временем года, и наряд ее был сделан так, что критика не могла ничего порицать. Короче говоря, она была чрезвычайно хороша на своем месте. А я еще недавно видела принцев и принцесс, которым непременно надобно было сказать вслух о своем королевском высочестве, чтобы их не приняли за кого-нибудь из простонародья. Единственный и важный недостаток императрицы-матери, и, признаюсь, недостаток существенный, была ее робость и затруднение, с каким говорила она по-французски. Императрица-мать робела, когда ей представляли людей, страшных своею насмешливостью. В ней было так много проницательности и сметливости, что, находясь с вами лицом к лицу, она тотчас понимала вас и знала, что надо делать, пока вы оставались в комнате.

Это случилось, например, в тот день, когда госпожа Шеврез представлялась ей в качестве придворной дамы, против воли приняв это звание. Она явилась к императрице с обычным визитом, дежурной в тот день была я. Когда она вышла, госпожа Летиция спросила у меня тихонько, потому что обходилась со мною вольнее, кто эта женщина. Она еще не знала тогда Сен-Жерменского предместья, не знала его антипатий и привязанностей, следовательно, имя госпожи Шеврез было ей менее знакомо, нежели имена Паоли или какого-нибудь иного корсиканского врага. Но взгляд ее угадал чувства госпожи Шеврез, и, опередив мой ответ, она сказала:

— Эта женщина не любит нас. И верно, ненавидит императора. Я знаю это.

Суждение ее заставило меня онеметь, потому что я знала, как оно справедливо. Я спросила у императрицы, на чем она основывает свое мнение.

— На ее улыбке и презрительном движении головы, когда я сказала ей, что она должна быть очень довольна, находясь при императрице. А потом ее молчание, когда я спросила, находится ли муж ее при дворе императора.

И все это было верно. Когда после госпожу Шеврез изгнали и Наполеон наказал, может быть, слишком строго, не столько государственную преступницу, сколько женщину, не умевшую устроить свою жизнь, императрица-мать напомнила мне слова свои. Но я не удивлялась, потому что знала давно ненависть этого семейства к правительству консульскому и императорскому.

Императрица-мать жила чрезвычайно уединенно. Может быть, это было нехорошо, но не ее в том вина. Император очень любил свою мать, но не окружал ее той почтительностью, какой должна была пользоваться мать Наполеона. Она чувствовала это, но гордость не позволяла ей намекнуть сыну, и она предпочитала жить в уединении и не иметь сношений с невесткой или с кем-либо из окружения сына. Сколько раз поведение многих из этого окружения сердило меня! Министры приезжали к ней в день Нового года; иногда, изредка, и в другое время, но всегда неопределенным и не совсем приличным образом. Иначе поступал только герцог Гаэтский (Годен). Архиканцлер также был любезен с императрицей-матерью; но вообще она не имела значительности, а у придворных такое удивительное чутье, что они никогда не ошибаются в реальности положения. Я нежно любила императрицу-мать, и это отношение настолько же заставляло меня страдать, насколько возмущало.

Таким образом, императрица-мать была при дворе своего сына в положении ложном. Никогда не слыхала я, чтобы она жаловалась на это, но она, без сомнения, страдала. Иногда я говорила об этом Дюроку и Жюно и утверждала, что императрица-мать печалится об отчуждении, в каком оставляет ее сын. Дюрок уверял, что император окружил свою мать величайшим уважением и она не может и не должна жаловаться; и только собственная склонность заставляет ее любить уединение.

Я глядела на него и, признаюсь, не понимала.

— Неужели забыли вы Люсьена? — сказал он мне. — Еще недавно оба брата так спорили, что не свидятся после этого никогда. Императрица-мать встала на сторону Люсьена. Тем не менее она окружена почестями, богатством; чего же она хочет больше?

Жюно соглашался со мной и всегда был для императрицы-матери тем, чем должно. Но я опережаю время, потому что когда я приехала в Париж, он еще не возвратился из своей Пармской экспедиции: император послал его усмирить возмущение в Аппенинах и возвел в звание генерал-губернатора областей Парма и Пьяченца.

Когда госпожа Летиция сделалась императорским высочеством, она оставила дом, в котором жила со своим братом, и переселилась в дом Бриенна на улице Св. Доминика. Дом этот принадлежал Люсьену, который устроил его богато и пышно. В нем остались даже картины, и императрица-мать с первого дня в Париже имела помещение, приличное для ее нового положения.

Двор императрицы-матери был сначала составлен совсем иначе, нежели после. При образовании его к нему принадлежала жена маршала Даву, но она хотела гораздо большего и оскорблялась, что не имеет звания по крайней мере статс-дамы императрицы Жозефины. Сославшись на слабое свое здоровье, может быть, не без основания, она вышла в отставку. Когда я приехала в Париж, она уже не принадлежала ко двору императрицы. Об этом маленьком дворе будет часто идти речь в моих Записках, и потому я представлю здесь не биографию, а описание каждого из составлявших его