Музыка моего сердца - Лев Рубинштейн

Заметив освещённое окно в снежной степи, проезжие стучали в дверь, как судно даёт сигнал, заметив свет маяка. И, входя в школу, они вспоминали забытые законы человеческой солидарности.

— Входите, — сказал учитель и открыл дверь классной комнаты.

Лица у людей были серые, безжизненные, похожие на маски. Выражение у них было одинаковое. Вернее, не было никакого выражения, кроме подозрительности.

— Тут кто живёт? — спросила одна из масок.

— Никто. Это школа.

— А люди есть?

— Нет. Это школа. Я учитель.

— Ай?

— Школа! Я учитель!

Обе маски, казалось, нюхали воздух. Наконец они переглянулись и обе одновременно произвели какой-то звук, похожий на кашель. Потом одна из них порылась в грязной тряпочке, вытащила оттуда грязный листок и протянула учителю:

— Бумага.

— Не надо, — сказал учитель, — располагайтесь. Небось холодно?

Маски не ответили. Из той же тряпочки они вынули бутылку водки и замёрзшую селёдку. Сначала они по очереди приложились к горлышку бутылки, потом долго сидели, глядя прямо перед собой.

Одна из масок посмотрела на учителя и ткнула пальцем в бутылку.

— Не надо, — сказал учитель, — я непьющий.

— Ай? Не пьёшь? А людей нет?

— Нет, нет… Это школа. Не беспокойтесь.

Учитель вздохнул, закрыл дверь и вернулся к Степану и Кате. Степан, сидя на лавке, чистил свой смит-вессон.

— Кого это ты к себе пустил? — спросил он.

— Двое пешком идут из Златоуста в Самару, после тюрьмы. Оба очень пугливые.

— Пугливые? — переспросил Степан. — Да они просто беглые.

— У них казённая бумага.

— Какая там бумага! Оголодавшие мужики, попали в тюрьму за мелкую кражу да сбежали. Видели мы таких. Это, брат, Русь нищая, обиженная, запуганная… Помнишь? «Горе, горе Руси, плачь, русский люд, голодный люд…»

— Юродивый? — улыбаясь, сказал учитель.

— Да, великая опера «Борис», великая! Помнишь, как мы пели на Литейном проспекте? Городовые забегали, как мыши! А ну-ка, садись за свой инструмент! Катя, подтягивай!

И в заволжской степи среди снежной бури грянул необыкновенный хор, сопровождаемый густыми раскатами фисгармонии:

— «Гайда! Расходилась, разгулялась удаль молодецкая… Ой ты, сила-силушка, ой ты, сила бедовая, ты, сила грозная…»

— Ты смотри, как сочинено! — кричал Степан. — После дворца, после чинных бояр в охабнях, с перстнями на белых пальцах — пошла гулять Русь поддонная, взбаламученная…

— Да ведь это разбойничья песня!

— И то хорошо! Так пели на Волге во времена тёзки моего Степана Разина. Ну, чарочку за здравие Мусоргского!

Учитель уступил, выпил и убрал водку.

Степан спрятал свой револьвер и хлопнул ладонью по столу.

— Катя, поедем!

— Куда вы в буран? — сказал учитель. — Заночевали бы, утром легче ехать.

— И вовсе нам утра не надо! Чем нас меньше заметно, тем лучше. Едем, едем! Сейчас едем!

Степан упаковал Катю в полушубок и бережно обвязал её тёплым платком. Он обращался с ней, как с драгоценной вещью. Катя тихо смеялась из-под платка.

— Прощайте, Григорий, — произнесла она, протягивая ему руку, — не грустите, придёт воля, будет весна, ветер, знамёна…

— Придёт, придёт! — рявкнул Степан. — Не падай духом, нам железные люди нужны, железные! Прощай, брат!

После их отъезда учитель взял со стола кусок сала и отправился в классную комнату.

Там не было никого. Маски исчезли.

На парте стояла початая бутылка водки и лежали огрызки ржавой селёдки. На полу остались мокрые следы.

Учитель подошёл к окну. Снег бесновался в степи. Слепые стёкла лихорадочно дрожали.

— Услышали наше пение и сбежали… Водку оставили в благодарность… В самом деле беглые…

Учитель вернулся было к фисгармонии, но в сенях опять завыло и гулко хлопнула дверь.

— Однако сегодня у меня настоящая гостиница, — пробурчал он и вышел в сени.

Там стояла высокая фигура в башлыке, из-под которого торчал козырёк форменного кепи.

— Прошу прощения, господин Громов, — произнёс густой бас, — по долгу службы, так сказать… Будучи проездом через вашу деревню…

Это был становой пристав.

— Гм… пожалуйста, входите, — сухо отозвался учитель. — Нелёгкая у вас, между прочим, служба! В этакой буран…

— Долг важнее бурана, — солидно сказал пристав, стряхивая ледышки с усов, — позволю себе войти… Что это у вас, гости были?

Пристав указал на бутылку и следы ужина на столе.

— Были, — отвечал учитель.

— Кто именно, позвольте полюбопытствовать?

— Проезжие, — весело сказал учитель. — Знаете, кого только степь не выбросит!

— Да, кого только не выбросит… Смею заметить, господин Громов, находясь в вашем положении, так сказать, под надзором властей, не следовало бы вам пускать к себе кого попало с почтового тракта. Что это у вас за ноты? Разрешите поглядеть… «Борис Годунов, опера в четырёх действиях с прологом, сочинение М. П. Мусоргского»… Так-с! «Полное переложение со включением сцен, не предполагаемых к постановке на сцене»… Как это «не предполагаемых»?

— Опера шла в Мариинском театре не полностью, а здесь полный текст.

— А дозволение начальства было?

— Ещё бы! — насмешливо сказал учитель. — На премьере был великий князь Константин Николаевич.

— Ах, вот как! Гм… Это другое дело. В Петербурге знают, это вам не деревня! Так что извините нас, провинциалов… Небось хочется вам в столицу?

— Да уж конечно, там веселее, чем здесь…

— Да, — задумчиво проговорил пристав, — иной раз позавидуешь вам, молодёжи! Хоть и не повезло вам, да ведь временно… Так сказать под условием примерного поведения. А мы, служилые люди, навек здесь, в степях, хотя бы и поведения отличного.

— Вы можете выслужиться, — вежливо сказал учитель.

— Ох, ведь это не просто! — искренне вздохнул пристав. — Я уж надеялся на перевод в Уфу, да всё пошло прахом, перевели другого пристава… Впрочем, извините, обязанности призывают меня быть в другом месте.

Пристав поднёс руку к козырьку, щёлкнул шпорами, решительно надвинул на нос капюшон и исчез за дверью.

— Как это его сразу же нанесло? — проговорил учитель, глядя на дверь. — А я думал, что он дома отсиживается в такую погоду… Волчий нюх у этих господ!

Вдруг дверь хлопнула, как пушка, и перед учителем на куче тающего снега оказалась фигурка, до ушей закутанная в тяжёлый тулуп. Снизу торчали два снежных шара — это были валенки. Наверху ещё один белый ком обозначал шапку-ушанку.

— Ты кто? — озадаченно спросил учитель.

— Ваше благородие, — произнёс высокий мальчишеский голос, — да ведь это я, Архипка!

— О господи! Что ты бродишь в буран?

— А я по делу, — важно отвечал Архипка, расстёгивая тулуп, — вы ступайте в комнаты, а я к вам приду.

— Постой! Ты сейчас не видел на дворе пристава?

— А как же! Они ещё спросили, по какому, стало быть, я делу в ночь шатаюсь. И ещё прибавили разные слова… А я знал, что они здесь, потому и пришёл!

— Как ты мог знать?

— Они у дедушки остановились. И дедушка им сказал, что к вам заехали гости… Так они сразу ухватились за свой башлык! А лошадь ихняя и доселе у нас стоит.

Дедушка Архипки был богатый мужик, глава целого рода. Громадная изба его с резными наличниками стояла возле самого тракта, а по бокам лепились избы его многочисленных сыновей. Дедушка Архипки помаленьку приторговывал водкой, состоял в дружбе с волостным старшиной, а зимой выезжал в розвальнях, которые сделали бы честь и самому приставу.

— Ах вот как, — сказал учитель, — так это дедушка донёс! Милый человек дедушка твой! Хорошо, снимай тулуп, а я пройду к себе.

Учитель осмотрел свою убогую комнату и покачал головой. «Хочется вам в столицу?» Да, очень хочется! Как ни бедна была студенческая жизнь на 9-й линии Васильевского острова, но там были друзья, споры за самоваром, синий табачный дым, рукопожатья, книги, стихи, песни…

Архипка вошёл в комнату босой, в холщовой домотканой рубахе, которая доставала ему до колен.

— Это и есть дело твоё? — спросил учитель.

— Так, ваше благородие…

— Не зови меня «благородием», сколько раз тебе говорил! Зови меня «дядя Гриша»!

Архипка потупился.

Да, там были друзья, а не случайные гости с почтового тракта! С тех пор много времени протекло…

Учитель присел к фисгармонии.

Вот он, монолог Пимена, с мерно катящимися валами времени. А в конце гремят пушкинские слова, почти пророческие:

…Борис, Борис!Всё пред тобой трепещет,Никто тебе не смеет и напомнитьО жребии несчастного младенца —

А между тем отшельник в тёмной кельеЗдесь на тебя донос ужасный пишет:И не уйдёшь ты от суда мирского,Как не уйдёшь от божьего суда…

Архипка сидел разинув рот и слушал, как поёт учитель.