Мировая история в легендах и мифах - Карина Кокрэлл

— Не знаю. Может быть, Ахилла не в силах оторваться от Клеопатры…

— Есть в войске Ахиллы римляне?

Она задумалась.

— Кажется… нет. Среди полководцев — точно нет.

Он вздохнул с некоторым облегчением — возможно, эта отравительница говорила правду! Ему становилось все яснее, что события в Египте принимают все более зловещий оборот. По сути, здесь уже шла гражданская война, и в любой момент она могла прийти на улицы Александрии. А разразись здесь война — его легионам и Риму не видать хлеба! Политически это непоправимо усилит позиции его врагов, голодный Рим они с легкостью повернут против него! Он должен накормить Рим, накормить легионы любой ценой, иначе это — конец!

Цезарь смотрел на Арсиною с высоты трона Птолемеев и напряженно думал о своем.

Она сидела на курульном [84] кресле посреди зала.

— Цезарь, я должна быть царицей Египта, во мне — самая чистая кровь Александра![85]

Она вдруг встала, выпрямилась, втянула живот, коснулась пальцами застежек на плечах:

— Помотри на меня!

Ткань упала ей под ноги. Эта девица несомненно могла бы быть изваяна Праксителем! На ее «мраморном» теле не было волос, даже в естественных для взрослых женщин местах, словно их никогда и не было. Цезарь с любопытством отметил, что видел такую молочно-белую кожу среди рыжих женщин Галлии, но чтобы здесь, в Египте?! Воистину ожившая Афродита Книдская!

Он протянул ей с трона руку:

— Подойди ко мне! Сюда, ближе, ближе!

Она сделала шаг, но остановилась и посмотрела с ужасом, разгадав его намерения.

— Нет-нет, Цезарь! Я сяду на этот трон только в полном облачении царицы Египта. Это священный трон, и ты можешь меня убить, но я не оскверню трон моего отца и моих предков.

— Как угодно. Похвально, — согласился Цезарь неожиданным тоном греческого ментора. И, вздохнув, сошел к ней сам.

Обнаженная Арсиноя вдруг красиво опустилась перед ним на колени и взмолилась со слезами в голосе, которые казались абсолютно искренними:

— Цезарь, помоги мне! Я так устала добиваться того, что должно быть моим по закону… богов. Я — дочь Птолемея. Восстанови же справедливость! Даже отец всегда был несправедлив ко мне. Я не виновата, что отец любил мать Клеопатры, рабыню, больше, чем мою мать, свою законную жену и единоутробную сестру чистой крови. Я устала всегда быть только тенью, быть никем…

Грудь ее была особенно дивной. Маленькие соски — словно розовое нутро морской раковины.

Цезарь поднял ее с колен, приложил палец к ее губам, чтобы она замолчала, потом обнял за плечи и повел к постели…

…Что-то разбудило его, какой-то шум за окном, как будто скреблась кошка, но, открыв глаза, он никого не увидел и ничего не услышал. Арсиноя тихо спала рядом, неслышно дыша. В этой девушке, даже спящей, не было ни единого изъяна. Даже спящая, она напоминала изваяние из теплого мрамора. Только груди ее, исцелованные им, рдели сейчас уже более глубоким, темным оттенком розового. От благовоний, растворенных в воде ванны, и чада светильников и факелов даже под такими высокими сводами было душновато.

…Хотелось на воздух. Цезарь встал, подошел к столу, отпил из кувшина (его до появления Арсинои попробовали на яд). Вино было отличное. Отпил еще. Осушил чашу. Набросил на голое тело тунику. Открыл огромные двери.

Легионеры отсалютовали ему. Бодрствовало не менее десяти. Остальные спали в смежном зале до своей смены. Из еще одного смежного зала появились, как привидения, дворцовые рабы-египтяне и склонились, готовые к услугам. Цезарь прошел мимо них. Легионеры сделали движение сопровождать его, но он остановил их движением руки. Двери, больше похожие по размерам на городские ворота, вели на огромную террасу. Крышу террасы поддерживала колоннада, в которой красно-оранжевым тревожным пламенем горели факелы. На террасе росла целая пальмовая роща, где-то журчала невидимая вода. Здесь открывался потрясающий вид на ночную Александрию.

Цезарь подошел к балюстраде. Еще с галеры, при входе в порт, он заметил, что проходы в Большую гавань и гавань Евностос очень узки, и тот, у кого в руках остров Фарос с маяком, может держать под контролем весь александрийский порт. Он быстро представил себе возможную стратегию. Фаросский маяк, одно из чудес света, ярко и ритмично пульсировал в кромешной тьме над морем. Цезарь знал, что вокруг этого негасимого огня невиданная машина постоянно вращает огромную, как стена, и при этом очень тонкую эбонитовую пластину. Так и получалось загадочное «мигание» Фароса, самого известного в мире маяка. Все это было придумано и построено учеными Александрийского Музей-она.

Ночной город внизу не спал. По улицам сновали крошечные огни факелов и продолжалась какая-то муравьиная жизнь, но никакие звуки оттуда не доносились. Только резко кричали встревоженные чайки и тихонько, обвевая колонны, присвистывал ночной ветер с моря.

Вдруг под его ногами, у края террасы, послышалась какая-то возня, и голос откуда-то снизу сказал:

— Ну что же ты, дай мне руку, я же сейчас упаду!

Снизу тянулась чья-то маленькая, по виду детская рука.

Не совсем сознавая, что делает, Цезарь подал руку, и… Через мгновение на террасу, как ловкая кошка, вскарабкалась невысокая гибкая девчонка.

— Salve[86], Цезарь, приветствую тебя, — начала она по-латыни, отчаянно пытаясь принять царственную позу. — Я — Клеопатра, царица Верхнего и Нижнего Египта…

Юная, быстрая, маленькая, тонкий большой нос с горбинкой и нервными ноздрями, смазавшиеся подведенные глаза, копна нечесаных волос, обветренные припухлые губы, трогательная нежная шея в обрамлении ворота грубой, разорванной на груди туники — это все, что выхватил для него свет факелов на террасе.

Он замер, а потом вдруг громко расхохотался и не мог остановиться.

— Тише, Цезарь! Пожалуйста! Тише! — громко прошептала она уже по-гречески, озираясь, словно уличный воришка.

Он снова засмеялся — так заразительно, что и она тоже заулыбалась.

— Нет, молю, продолжай по-латыни, — попросил он. — Кто бы ты ни была, у тебя очень милый, но совершенно варварский выговор.

— Я знаю. Ваше произношение почему-то дается мне с трудом, — разочарованно сказала она на латыни, как он и просил. И бегло продолжила: — Но грамматику я знаю так же хорошо, как и ваш Цицерон. Я изучала ваш язык по его речам!

— Много чести для Цицерона, — ответил он и подумал: «Как ей все же удалось пробраться сюда незамеченной? Хороши же мои посты! Разберусь! Что еще преподнесет это птолемеево семейство?»

— Я приплыла на той же галере, что и Арсиноя, в команде оказались верные мне люди. Я всю дорогу пролежала в трюме на мешках с шерстью, от самой Газы, и никто меня не заметил! — Все это она сказала с детским удивлением.

— Ну хорошо, Salve и тебе, — начал он с притворной церемонной серьезностью, но не выдержал и расхохотался: — Если бы ты видела себя сейчас, царица Верхнего и Нижнего Египта!

— Каким бы ты был, ночуя в трюме на мешках с шерстью и бобами карроба, всемогущий Цезарь?! — вскинулась она. — Да тише же ты смейся, прошу тебя! — прикрикнула она на него, римского консула, победителя Галлии и Верховного жреца Рима, словно он был ее ровесником. И от этого ему стало как-то особенно хорошо и весело, как давно уже не бывало.

— Арсиноя… Она здесь?

— Да, спит в моей постели.

— Она никогда не теряет времени зря. Она тебе понравилась? — тихо спросила Клеопатра.

— Да.

— Она красивая…

— Да. Очень.

Несколько мгновений Клеопатра выглядела подавленной. Но тут же, жестикулируя, продолжила:

— Цезарь, послушай меня. У меня было войско, которое я собрала в верном еще моему отцу Ашкалоне. Мой отец дал этому городу большие торговые привилегии, и ашкалонцы знают, что такое благодарность. Они поддержали меня. Мы пытались пробиться в Газу, а оттуда, галерами, — в Александрию. В Газу мы не пробились. На подступах к ней мое ашкалонское войско было разбито Ахиллой. Спаслись немногие. Но мы задержали Ахиллу, иначе он был бы уже в Александрии.

«Вот оно что, вот и ответ!» — подумал Цезарь.

— Я с горсткой рабов скрываюсь сейчас в тайной, подземной части дворца, о которой знают не многие. Это целый город. Там есть колодцы, и у нас пока достаточно еды. Но я пришла к тебе, римский консул Цезарь, чтобы рассказать правду, которую от тебя скрывают. И чтобы понять, на чьей ты стороне и можно ли доверить тебе свою жизнь, — Она говорила очень быстро и смотрела на него, не отрываясь, — Знай: Арсиноя не имеет ни прав на престол, ни поддержки в Александрии. Евнух Потин ненавидит нас обеих люто. Сейчас в Александрии правит этот человек, а вовсе не Птолемей. Евнух восстановил против меня в квартале Сема[87] очень влиятельных людей…