Меч ангелов (ЛП) - Яцек Пекара

– Хорошо, можете идти.

– Спасибо, брат, - сказал я и обернулся.

– Мордимер... - Его голос, немного мягче, чем раньше, остановил меня в дверях. - Вы не хотите что-нибудь спросить?

Я заметил, что канцелярист поднял глаза от стопки документов.

– Нет, брат, - ответил я. – Но я благодарен вам за вашу заботу...

Он рассмеялся сухим старческим смехом, обнажив голые десны.

– Амулет, который ты принёс, служит для отправления кровавого обряда призыва демона, – произнёс он. - Я бы даже сказал, что он является необходимой составляющей этого обряда. Во время церемонии мужчина должен в день своих пятидесятых именин принести в жертву молодую женщину, чтобы вернуть себе молодость и жизненные силы. – Он покачал головой. – Существуют, однако, два условия, значительно затрудняющие принесение жертвы.

В этот раз он явно ожидал моего вопроса, и потому я решил его задать.

– Какие условия, если мне можно это узнать, брат?

– Женщина, во-первых, должна быть девственницей, а во-вторых... – он сделал паузу для пущего эффекта - его дочерью. - Он снова засмеялся. – Чего только люди не готовы отдать за молодость и силу, не так ли?

Я не отозвался ни словом, потому что ничего не мог сказать. Я понял, каким я был идиотом и как дал использовать себя хитрому Лёбе. Я понял, почему купец так усердно оберегал дочку от мужчин, и почему молодой человек, любящий Илону, так отчаянно стремился лишить её девственности. Он предпочитал, чтобы она ненавидела его, предпочитал, чтобы его казнили как виновника изнасилования, лишь бы она не потеряла жизнь во время совершения кровавой жертвы. Ба, да чтобы ей помочь он решился даже стать жертвой отвратительных содомитских забав, добывая помощь Андреаса Куфельберга. Я понял в конечном итоге и его последние слова. То бормотание "С… ссс… спа" должно было значить ничто иное как: "спас её".

Очевидно, похитителям хватило бы и того, чтобы им удалось пережить те восемь дней, о которых говорили в подвале Иоганн с Оли. Тогда миновал бы день рождения Лёбе, а вместе с этим днём миновала бы и смертельная угроза для девушки. К сожалению, сначала ваш покорный слуга, а потом сам купец оказались настолько ловки, что добрались до укрытия Швиммеров.

Теперь понятным становился и невероятный приступ безумия старика Лёбе, повод которого раньше казался мне крепко преувеличенным. Я помнил его отчаянные рыдания, волчий вой и неистовство в глазах, которое уступило место болезненному отупению. Следовательно, он не защищал собственного ребёнка, а заботился всего лишь, чтобы девушка не была обесчещена прежде, чем будет посвящена демону. Отчаивался, потому что потерял шанс на вторую молодость, а несчастье дочки ничего для него не значило.

Загадкой оставалось для меня лишь то, как Иоганн узнал о предательстве Лёбе. Подслушал разговор или подсмотрел тёмные ритуалы? И почему он, зная, что должно произойти, не сообщил Святому Официуму! Что ж, этого я не узнаю никогда, ибо Швиммер даёт уже отчёт о своих делах пред Господом и Его Ангелами. Но трудно не заметить, что он сам виноват, пытаясь решить проблему своими силами, и даже не пытаясь довериться мудрости Инквизиториума. В конце концов, мы для того и существуем, чтобы меряться силами со злом, расследовать и карать проклятые ереси. Мы наблюдаем за спокойствием душ простых людей, и как больно было узнать в очередной раз, что те, кого мы всеми силами защищаем, не доверяют нам так, как должны бы.

Забавным, однако, казался мне тот факт, что Лёбе был убеждён, будто я обо всём прекрасно знаю, и именно поэтому приказал меня убить и решился поспешно свернуть все свои дела и удариться в бега (потому что не мог быть уверен, что я не оставил кому-то информацию). Ведь в ином случае взяла бы верх осторожность и купеческая хитрость, и не имея свидетелей своих зловещих поступков, он старался бы скрыть целое дело, признавая всё обычным похищением. В какой-то, следовательно, мере, хоть и весьма бессознательно, я посодействовал разоблачению подлого культа демонопоклонников. Я, правда, искренне признаю, что это было небольшим утешением…

Я не думал, что кто-то в Амшиласе будет в восторге от моего доклада, но не собирался ничего скрывать. Одно дело - представление неполных отчётов Его Преосвященству епископу Хез-Хезрона, и совершенно другое - попытка обмануть монахов и связанный с ними Внутренний Круг Инквизиториума. У меня было впечатление, что это не пошло бы мне во здравие, и я не был настолько глуп, чтобы даже пробовать подобные фокусы.

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, - сказал я только с горькой насмешкой, думая о собственной нерасторопности.

Старый монах покивал головой, а потом отвернулся и исчез за дверями, находившимися за рабочим столом канцеляриста. Я вздохнул и вышел на коридор, где меня уже ожидал послушник, дабы указать мне дорогу к келье.

Меня ожидала тяжёлая ночь, которую я намеревался посвятить написанию доклада, как и был обязан. Я не сомневался, что рано или поздно меня ожидает справедливое наказание, но я знал, что приму его с соответствующим повиновением, преисполненный тоскливой радостью и страхом Божьим. Я осмеливался лишь иметь надежду, что Святой Официум позволит мне искупить вину и поручит мне выследить Ульрика Лёбе, чтобы потом привести его на допрос в Амшилас. Очевидно, купец должен был укрыться вдали от Хеза и изменить фамилию, но я знал также, что ничто и никто не может сравниться с терпеливой любовью Инквизиториума, которая рано или поздно найдёт случай вернуть каждого грешника в лоно нашей благословенной Церкви.

Я использовал своё влияние, чтобы поместить Илону в штаб-квартире хезского Инквизиториума, теоретически, чтобы она могла свидетельствовать о поведении своего отца, а на практике потому, что ей попросту некуда было идти. Тем не менее, такое положение дел не могло продолжаться вечно. Инквизиториум не ночлежка, где можно отдохнуть и переждать плохие времена.

С дочкой Лёбе я встретился в боковом крыле здания Святого Официума, в небольшой комнатке, которую ей выделили. Когда я вошёл, она сидела на кровати, грустная и бледная, уставившись невидящим взглядом в рассеянный свет дня, который падал из небольшого узкого окошка.

– Здравствуй, Илона, - сказал я.

Она повернулась ко мне, и я заметил, что страшные переживания высекли на этом красивом лице, чуть ниже глаз, глубокие морщины. О, любезные мои, не поймите меня неправильно. Илона была по-прежнему прекрасна, но красотой женщины, а не невинной девушки, лишённой забот и проблем.

– Здравствуйте, – вымолвила она бесцветным голосом. - Я ведь должна буду отсюда уйти, правда?