Спасение красавицы - Энн Райс

В этот момент в моечной появился наш новый господин и повелитель Лексиус. Увидев его в дверном проеме, я испытал некоторое смятение. Точнее, благоговейный страх. В замке, помнится, никто не вгонял меня в такое состояние. Его присутствие просто сводило меня с ума.

Управляющий стоял, сложив руки за спиной, молча глядя, как нас напоследок обтирают полотенцами, и его лицо было исполнено какой-то холодной радостью, словно он чрезвычайно гордился своим выбором.

Я посмотрел ему в лицо — и он не выказал ни малейшего неодобрения. Встретившись с ним глазами, я тут же вспомнил о перчатке, проникающей в мое нутро. Вспомнил ощущение, когда тебя точно прободают рукой, раздвигая чувствительную плоть, в то время как другие наблюдают за происходящим.

И все это — вкупе с чувством жгучего стыда после принудительного опорожнения — было для меня уже чересчур.

Причем это был не просто страх, что вот сейчас он снова натянет свою длинную кожаную перчатку и сотворит со мной то, о чем я уже упоминал. Во мне сидела какая-то проклятая, отвратительная гордость, что лишь со мной одним он это проделал и что я единственный удостоился быть привязанным к его туфле.

Мне хотелось потешить дьявола — в этом-то и был весь ужас момента. И хуже всего то, что и на других пленников Лексиус производил такое же магическое действие. Елена от его властных речей превращалась в кроткую дрожащую деву. В Красавице он явно вызывал искреннее и пылкое обожание.

Теперь, если слуги скажут ему, что мы с Тристаном… Но те ничего не сообщили управляющему. Просто хорошенько вытерли нас, расчесали волосы. Потом господин коротко им что-то приказал, нас быстро поставили на четвереньки и снова препроводили в большую купальню. Там Лексиус велел нам подняться перед ним на коленях.

Я просто физически ощущал его скользящий по мне взгляд, потом видел, как он так же изучающе рассматривает Тристана. Затем он резким голосом издал еще одну короткую команду — сказал, как кнутом хлестнул! — и грумы в тот же миг поднесли всевозможные кожаные и золотые украшения. Мне приподняли мошонку и широким, украшенным самоцветами кольцом стянули ее с пенисом, так что яйца оказались чуть выпяченными вперед.

Такое мне уже делали в замке, но никогда прежде не был я настолько алчен плотью.

Потом мне нацепили на грудь новые зажимы, на этот раз уже без поводков. Эти оказались маленькие и очень тугие, и с них свисали маленькие грузики.

Когда мне их привешивали, я, не удержавшись, резко дернулся. И Лексиус заметил это. Скорее даже — услышал. Я не осмелился поднять голову, но все же видел, что он развернулся ко мне. Внезапно я почувствовал его ладонь на своей макушке. Господин погладил меня по волосам, затем качнул пальцем грузик, болтающийся на моем левом соске. Я снова резко вздрогнул и тут же покраснел, припомнив, как Лексиус велел нам крайне сдержанно выказывать все страсти и волнения.

Легко сказать! Меня как будто начистили до блеска и снаружи, и внутри, и сейчас я не имел ни малейших сил противостоять его давлению. К тому же мои чресла вовсю терзало желание.

Внезапно непрошеные слезы скатились у меня по щекам. Лексиус прижал к моим губам тыльную сторону ладони, и я немедленно ее поцеловал. Потом он так же поднес руку к Тристану, и мне показалось, принц куда грациознее ее облобызал, подавшись всем телом к господину. От досады слезы сделались крупнее, горячее, покатились чаще.

Да что ж такое происходит со мной в этом странном дворце?! Как я дошел до такого жалкого состояния уже после первых подготовительных процедур? Я же как-никак всегда ходил в строптивцах, числился неискоренимым беглецом! Но все это осталось где-то далеко.

Теперь же по мановению руки господина нас с Тристаном опустили на четвереньки и, пригнув нам головы пониже к полу, погнали вслед за Лексиусом из купальни в длинный коридор.

Спустя некоторое время мы вышли в большой сад, засаженный приземистыми смоковницами и усеянный цветниками, и я тут же уразумел, что нас ожидает в самом скором времени. Лексиус же, дабы убедиться, что мы все верно поняли, поддел нам подбородки плетью, заставив поднять головы и посмотреть вперед, после чего повел нас за собой по дорожке все так же на четвереньках в небольшое путешествие по саду, чтобы мы могли получше рассмотреть украшающих его рабов.

По меньшей мере два десятка обнаженных невольников — все с естественным цветом кожи, без всяких красок — были воздеты на гладкие деревянные кресты, там и сям вкопанные где в клумбы, где посреди травы под низкими древесными ветвями.

Однако здешние кресты сильно отличались от тех, что использовались в городке для особых наказаний. У этих поперечина крепилась достаточно высоко, и раб опирался на нее плечами привязанных позади рук. Большие круглые крюки из блестящей натертой меди поддерживали широко разведенные бедра, ступни же были соединены подошвами и скручены ремнем в лодыжках. Головы несчастных свешивались вперед, так что всякий невольник мог лицезреть собственный восставший член. Сзади цепочки, крепившие запястья к кресту, соединялись с массивным золоченым фаллосом, выпиравшим у каждого раба из ягодиц. И пока мы вслед за управляющим прогуливались на карачках по саду, ни один не отважился поднять голову или даже просто пошевелиться.

Потом я заметил тихих молчаливых слуг в длинных халатах, которые раболепной поступью двигались по саду, раскладывая на траве яркие узорчатые ковры и расставляя под деревьями приземистые столики, словно готовились к пирушке. По деревьям развешивались медные масляные лампы, к огораживающим сад стенам крепились многочисленные факелы.

Повсюду вдоль ковров были набросаны подушки. Кое-где уже были выставлены золотые и серебряные кувшины с вином. На столиках виднелись подносы с бокалами и кубками. Судя по всему, с наступлением сумерек здесь ожидалась пышная трапеза.

Мне нетрудно было представить перекладину креста под собственными плечами, предощутить прохладу гладкой меди вокруг бедер, проникновение фаллоса… В сумерках при свете ламп зрелище водруженных на кресты рабов будет особенно впечатляющим. И здесь местные властители станут угощаться, время от времени услаждая взор живыми изваяниями. А что последует потом? Нас будут одного за другим снимать с крестов, насиловать?..

Однако до сумерек оставалось еще довольно много времени, и мне вовсе не хотелось висеть, страдая, на кресте в мучительном ожидании вечера и созерцать вокруг себя голые, блестящие от масла торсы и всегда готовые к делу причиндалы других рабов. «Нет уж, — подумал я, — это для меня слишком. Такого я уже точно не вынесу».