Я третий нанесла удар - Мацей Сломчинский

скамейка, которую он приметил еще днем. Сел на нее и задумался о своей книге. Вернее намеревался подумать о ней, потому что ему снова помешали. Усевшись, он увидел перед собой дом. Окна с левой стороны нижнего этажа, где помещались лаборатория и кабинет Драммонда, были освещены, хотя задернутые шторы не позволяли рассмотреть, что происходило внутри. Из них лился слабый желтый свет, перемешиваясь с холодным лунным блеском, и сидевший на скамейке мог наблюдать все, что происходило в пространстве между ним и домом. Именно в тот момент он увидел какую-то фигуру, медленно приближавшуюся к нему. Вначале он подумал, что это Филип Дэвис, закончив телефонный разговор, возвращается на свой пост ожидать Спарроу, не зная, что тот уже ушел в парк. Но через мгновение свет упал на лысину шедшего, образовав вокруг нее что-то вроде нимба. Это был Гастингс. Американец шел, слегка наклонив голову, заложив руки за спину, и казался занятым своими мыслями настолько, что его мало трогала красота ночного парка, и уж наверняка он не был бы рад начать разговор с кем-то, кто знаком ему лишь с нынешнего утра и не имеет с ним ни одной общей темы для разговора.

Подумав так, Алекс тихо встал и под прикрытием густой тени от кроны платана направился в темноту липовой аллеи.

Снова вернулся мыслями к книге. Да. Это была великолепная развязка. Убийца имел все мотивы для убийства при условии… Ну, конечно же! Нужно только детально дать фон, на котором развернутся события. Тот же дом, люди те же, такое же пересечение интересов и страстей…

Погрузившись в раздумья, он уходил все дальше в парк и машинально свернул на ту же тропинку, что и днем с Драммондом. Наконец остановился. Он оказался сейчас на самом краю парка, там, где тропинка обрывалась у столика и скамейки, на которой они сидели в полдень. Было очень темно. Где-то вверху подала голос большая ночная птица. Ухнула и захлопала крыльями в ветвях невидимого громадного дерева. Потом наступила полная тишина.

Но Алекс не шевелился. Он мог поклясться, что секундой раньше услышал приглушенный, прерывистый шепот. Посмотрел прямо, стараясь что-нибудь разглядеть в темноте. На цыпочках сделал несколько шагов к повороту тропинки, закрытому кустами. Остановился за ними и замер. Лунный свет падал на поверхность стола, скамейка же оставалась в тени. Но даже слабого блеска оказалось достаточно, чтобы в белом пятне среди темноты узнать платье Сары Драммонд. Рядом с ней сидел какой-то человек, лица которого он не мог рассмотреть.

Алекс хотел тотчас уйти. Еще никогда в жизни он не подслушивал и считал безнравственным вмешиваться в чужие дела. Но слова, которые он услышал, остановили его.

— Пусть бы все мы умерли: он и ты, и я! — сказала Сара.

— Может, и я этого хотел бы. — Это был Спарроу. Алекс сразу узнал твердый, спокойный тон его голоса. — Это ужасно, но мне казалось, что ты меня любишь. Какой я идиот!

— О Гарольд!.. — В этом возгласе крылось столько муки, что человек, к которому были обращены эти слова, встал.

— Знаю… Теперь знаю все. Если бы знал тогда… Если бы знал, что нужен был для того только, чтобы ты еще раз убедилась: перед тобой не устоит ни один порядочный человек. У тебя свои чудесные игры. Может, они логичны и необходимы, но я их не понимаю. Я… Я попросту не понимаю их. Изменил жене с тобой, изменил ему, Айону… Я — подлец… Не могу смотреть людям в глаза, не понимаю, что говорю. Но, к сожалению, люблю тебя… А ты, ты любишь его. И спокойно говоришь мне это. Сейчас!

— Но пойми, — сказала Сара, — пойми, что в жизни так случается. Может, и я думала, что… — Замолчала. Потом решительно, словно пытаясь разрубить сложный узел навсегда, не считаясь с трудностями, которые выпадут ей, произнесла: — Послушай! Я больше ничего не могу тебе сказать. Решила с тобой встретиться здесь, потому что так не может продолжаться. Приехала из Лондона, чтобы объясниться с тобой. Да. Люблю Айона. Никогда его не оставлю. Мы оба совершили ошибку. Ты… ты должен вернуться к… Люси, а я… я забуду. Ты никогда от меня не услышишь ни слова об этом. И я от тебя. Ты должен жить так, словно ничего не случилось. Словно это был сон. Это единственный выход. Поверь мне.

— Но я тебя люблю! — Спарроу снова встал, будто не мог усидеть на месте. — Люблю тебя и не могу так жить! Не смогу каждый день смотреть на тебя, все помнить и говорить себе: «Мне все снилось!». Не смогу и все! — Замолчал. — Что-то должно произойти… — тихо сказал он больше себе, чем ей. — Что-то должно случиться со мной, с нами, с ним. Пойду к нему, все расскажу, а потом уйду и никогда его не увижу!

— А ты подумал обо мне? — спокойно спросила Сара. — Ты считаешь порядочным поступок мужчины, когда он идет к мужу своей любовницы и доносит ему об этом?

— Что? — Спарроу тихо рассмеялся невеселым, горьким смехом. — Порядочным? В этой ситуации ничего не может быть порядочного. Уже никогда… Я должен пойти к Айону и сказать ему, что не могу больше с ним работать. А что я могу еще сказать?

— Не знаю. Многое, но только не это. Этого ты не сделаешь, не можешь так сделать. Разве что ты хочешь мне отомстить.

— А Люси? — вдруг спросил он. — Ведь она, пожалуй, знает?

— Что знает? — в голосе Сары прозвучал ужас.

— Знает, может, догадывается. Ведь я… я уже давно изменился в отношениях с ней… Я не актер. Не умею играть. Стараюсь быть добрым к жене, потому что знаю, я — подлец, но, может, она чувствует, что… что… — Он замолчал. Потом почти удивленно сказал: — Ты виновата в том, что я ее уже не люблю. Как это могло случиться?

Оба молчали.

— Гарольд… — мягко сказала Сара, и Алекс закусил губу, понимая, что сейчас начнется решающая атака великой актрисы. — Гарольд, ведь ты говоришь, что любишь меня… А я не могу бросить Айона. Я поняла все. Я не могла быть счастлива ни с кем, даже с тобой… То было… было прекрасно и должно кончиться. Все в мире кончается, и все оставляет печаль. Но значит ли это, что мы становимся врагами, что вынуждены лезть из кожи в погоне за недостижимым? И не можем понять, что и так получили больше, чем нам отмеряно. Человек грешен. Я знаю об этом, пожалуй, больше, чем ты. Я слабее тебя. Прошла через