Булгаков и Лаппа - Людмила Григорьевна Бояджиева

«Поперечное положение есть абсолютно неблагоприятное положение. Поворот всегда представляет опасную для матери ситуацию».

Холодок прошел у него по спине вдоль позвоночника. «Ввиду огромной опасности разрыва… внутренний и комбинированный повороты представляют операции, которые должны быть отнесены к опаснейшим для матери акушерским операциям». Далее следовало подробное описание разных вариантов проведения поворота.

В голове у Михаила все спуталось окончательно. Он захлопнул Додерляйна и закрыл глаза.

— Понятно теперь? — тревожно взглянула в лицо мужа Тася.

— Ни черта! Ой, Таська… Да как-нибудь вывезет…

Михаил вернулся в родильную, из которой доносились все усиливающиеся крики.

Тася сидела недвижимо, прислушиваясь к звукам за дверью. Стрелка словно прилипла к циферблату, время остановилось. Тася закрыла глаза и стала молиться, прося всех известных ей святых за Михаила, роженицу и запутавшегося в материнской утробе младенца. Он, правда, был совсем здоровый, полненький и похож на маленького Христа на иконе Божьей Матери, подаренной Тасе и Мише к свадьбе. Смотрел радостно и живо ковылял к ярко — льющемуся откуда-то свету… Тася очнулась от тяжелых шагов — рядом стоял крестьянин, комкая черными руками мокрую заячью шапку, в белых глазах под дремучими бровями таилось безумие.

— Если доктор мою жену убьет, я его зарежу…

Тася сжала книгу так, что побелели кончики пальцев, — нечто совершенно ужасное повисло в этой чужой, промозглой сентябрьской тьме…

Около часу ночи в родилке раздался слабый писк, послышались взволнованные голоса. Вскоре тихо открылась дверь, вышла акушерка с тазом, полным кровавой воды

— Ждете все? А ваш муж хорошо сделал поворот, уверенно так, — на ходу сообщила она Тасе.

— Он все умеет, — без тени сомнения проговорила докторша вслед и перекрестилась.

Было начало второго, когда они вернулись к себе. На столе в пятне света от лампы мирно сопел согретый женой возницы самовар.

— Миша, акушерка тебя хвалила. — Раздевшись, Тася присела к столу и разлила кипяток в большие, со щербатыми краями чашки. Миша жадно хлебнул, обжегся, но не чертыхнулся, а оживленно заговорил:

— Что бы я делал без этой Агнии! Пока я мыл руки, она под стон и вопли рассказывала мне, как мой предшественник — опытный хирург — делал повороты. Я жадно слушал ее, стараясь не упустить ни слова. И эти десять минут дали мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственному экзамену.

— Додерляйн помог?

— Черта с два! Додерляйн нужен для обучения. Все эти мудрые советы ни к чему в решающий момент, когда ты один на один с больным и все решаешь сам. Представь, женщина теряет силы, ребенок может задохнуться… Минуты, всего минуты на размышление! Ясно было одно, что я должен полагаться не на книги, а на собственное чутье, без которого врач никуда не годится. Осторожно, но настойчиво низвесть одну ножку, извлечь младенца. Как я боялся, что выверну или вовсе оторву ее! Получилось же!

— Господи, как я за тебя молилась!

— Сумасшедшее дело, Таська! Подумай, я должен был быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен, нетруслив!

— Вообразить не могу. Я бы ни за что не смогла.

Позже в постели, забравшись под тяжелое ватное одеяло, Тася шептала:

— Я знала, что из тебя выйдет отличный врач. Даже, наверно, знаменитость. И все будет хорошо… Главное мы вместе, Мишенька. — В темноте, слабо светящейся пятном узкого окна, Тася прижалась к мужу. — Только придется много работать. Я буду тебе помогать. Я всегда буду рядом… — Она говорила и говорила, слыша, что он уже задышал ровно и глубоко, провалившись в тяжелый сон. — У нас все должно быть чудесно. Мы молодые, сильные, и у нас совершенно необыкновенная любовь…

5

Слава доктора Булгакова росла. Уже в ноябре по накатанному санному пути к нему стало ездить на прием по сто крестьян в день. Михаил едва успевал забежать домой, чтобы перехватить что-то приготовленное Тасей. Частенько он и вовсе не успевал пообедать, принимая по восемь-девять часов кряду. Кроме того, при больнице имелось стационарное отделение на тридцать коек и часто приходилось оперировать. Тася просилась разрешить ей помогать мужу, хоть на приеме или в больничном отделении санитаркой — полы вымыть, покормить больных. Но медперсонал не захотел, чтобы жена доктора все время рядом крутилась.

— Знаешь что, ничего не получится. Они сказали, что им это будет неприятно, — сообщил Михаил результат переговоров.

— Нажал бы на них. Неужели они главного врача не послушались бы?

Михаил ничего не ответил, просто повернулся и вышел из комнаты. Он теперь часто так поступал — словно был погружен в собственное, непроницаемое для Таси пространство. Уставал нечеловечески, это да. Возвращаясь из больницы в девять вечера, не хотел ни есть, ни пить, ни спать. Ничего не хотел, кроме того, чтобы никто не приехал звать его ночью на роды. Но непременно хоть раз в неделю за доктором приезжали.

Темная влажность появилась у него в глазах, а над переносицей легла вертикальная складка. Ночью он видел в зыбком тумане неудачные операции, обнаженные ребра, а руки свои в человеческой крови — и просыпался, липкий и дрожащий, несмотря на жаркую печку-голландту. Словно прошелся под воющей за окном вьюгой. Сидел, раскрыв дверцу, смотрел, не мигая, в огонь.

— Огонь, огонь — страшная сила. Это мы его в чугунной клетке держим, а если выпустить? Представляешь? Нет, ты представляешь? — Он смотрел сквозь стены в воображаемое пожарище, и в зрачках плясали опасные искры.

— Ложись, засыпаешь уже. — Тася, подвинувшись к стенке, отбросила одеяло.

Михаил босиком прошлепал к окну, отдернул шторку. За стеклом месила и завывала метель. И снова, каку печки, он застыл, думая о чем-то своем.

— Чем это кончится, мне интересно узнать, — говорил он самому себе, ложась и натягивая на голову одеяло. — Все вьюги да вьюги… Заносит меня! И все время один, один.

— Помощь пришлют, ты ж написал в Сычевку, что тут нужен второй врач. Потерпи. — Тася старалась придать голосу уверенность, хотя сама уже не верила, что жизнь в деревне к лучшему. Что, если подмогу в самом деле не пришлют? Сам Михаил долго так не протянет. Тася видела, как слабеют его силы. Ярая целеустремленность превратилась в упорство обреченного, оставшегося на заброшенном всеми посту Держала его на ногах воля, но и она была на исходе.

У доктора объявился заклятый враг.

Он вставал перед ним, разнообразный и коварный. То в виде беловатых язв в горле девочки-подростка. То — сабельных искривленных ног. То — подрытых, вялых язв на желтых ногах старухи. То — мокнущих папул на теле цветущей женщины.