Булгаков и Лаппа - Людмила Григорьевна Бояджиева

понимаешь? Мы шутим, делаем прически, ходим в ресторан, на концерты, а эти парни, мои сверстники, идут на фронт. Там в них будут стрелять. По-настоящему! Игры кончились. И кто-то сейчас видит в последний раз этот летний вечер и женщину с волосами колдуньи. Их убьют, Тася! — Михаил сжал кулаки, и, казалось, он готов был кинуться вслед прошедшей мимо шеренги.

Глаза Таси наполнились слезами.

— Прости меня, дуру, Мишенька! Мне так хочется радоваться! Хочется мира, веселья, хочется всего самого лучшего! Я просто не умею думать ни о ком, кроме тебя, дура несчастная! — И она разрыдалась на его плече.

— «Germandree — порошок в сливках и на листках. Секрет красоты, чудно благоухающая, незаметна на лице, безвредна и вполне гигиенична», — машинально пробубнил Михаил с мрачным, каменным лицом.

В августе Миша и Тася поехали в Саратов. Евгения Викторовна организовала небольшой госпиталь на двадцать коек, куда Михаила оформили медбратом. Тася кормила раненых, таскала ведра с едой, старалась быть рядом с мужем. Сознание сопричастности с заботами Михаила делало ее сильной. Эта была, в сущности, игра в помощь фронту. Со своими ролями они справились с честью, понимали друг друга с полуслова и почти не ссорились.

В Киеве жизнь пошла по-прежнему — радостно и бурно. Где-то гремели бои, а в комнатках молодой четы собирались друзья, и не было конца веселью. Силы бурлили, жизнь манила радужной перспективой, молодость не воспринимала мрачных красок…

Позже Михаил Афанасьевич напишет:

«…это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей родины жило беспечное юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете. Тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег…

…и вышло наоборот».

Часть вторая

Тьма египетская

1

— Позвольте представиться: Михаил Булгаков — дипломированный специалист по детским болезням! Бравурный марш и гирлянды экзотических поцелуев немедленно!

— Приступаю! — Повиснув на шее мужа, Тася повизгивала от радости и щекотки его губ, пахнущих вином. Она допоздна ждала его с выпускной вечеринки.

— Событие отмечено с положенным размахом.

— Заметила. — Тася вырвалась, насупилась: — И что же теперь? Что будем делать, доктор Булгаков?

— Спать, спать и спать! А все остальное потом! — Качнувшись, он рухнул на кровать. — Не трусь, жена, со мной не пропадешь. Глянь в документ.

— «Диплом об утверждении М.А. Булгакова в степени лекаря с отличием со всеми правами и преимуществами, законами Российской Империи сей степени присвоенными», — торжественно прочла Тася. — Ой, мамочки! Серьезно-то как!

Выпускники медицинского отделения университета получили звание ратников ополчения второго разряда. Это означало, что начинающий специалист должен быть использован не на фронте, а в тылу, в земских больницах, откуда опытные врачи были отправлены в военно-полевые госпиталя. Практика начиналась с сентября. На летние месяцы Михаил записался добровольцем в Красный Крест, он торопился быть полезным на фронте.

Семья приняла его решение со смешанным чувством гордости и страха. За столом под низким вишневым абажуром сидели братья, сестры, мать. Шутили, смеялись, стараясь подбодрить отправлявшегося во фронтовой лазарет врача.

— Не бойся, мы твою Таську не обидим, — пообещал пятнадцатилетний Ваня, — я буду за нее посуду мыть, в кино водить, от кавалеров отбивать!

— А я здесь не останусь, — даже не улыбнулась молчавшая весь вечер Тася. — Я с Мишей поеду. Это решено твердо. — Она хмуро, с некоторым вызовом взглянула на Варвару Михайловну.

— Раз решено, так тому и быть. — В голосе свекрови звучало одобрение.

…Осенью 1916 года Булгаков был вызван в Москву и оттуда послан в распоряжение смоленского губернатора. Из Смоленска получил направление в Никольскую земскую больницу, расположенную в степи, в тридцати с лишним километрах от уездного городка Сычевка. Не детским врачом — общим специалистом, одним на весь уезд. А значит — и хирургом, и инфекционистом, и дантистом, и… да что перечислять… полный кошмар! Двадцать пять лет — и почти нулевой опыт.

Конец сентября. Проселочная дорога, уходящая от Сычевки в беспросветную степную глушь, навевает тоску. Ямы все глубже, колдобины — колдобистей, и нет конца низкому, свинцовому небу. Хилые тополя по обочинам, полным жирной грязи. Пустынные поля с пучками жухлой травы. Истошно каркает воронье, что-то делящее у черного, растрепанного гнезда. Рессорная повозка с брезентовым навесом плохо спасает от секущего дождя. Ветер кидает его то в спину, то, залетев спереди, прямо в морды лошаденкам, трусящим с тупой покорностью. Тогда возница ругается и, повернувшись назад, обдает сидящих в телеге дымом вонючей самокрутки и обрывками подавленных ради дамы смачных восклицаний.

Под навесом двое — молодой человек в темном пальто с поднятым воротником и драповой шапчонке, к его плечу приткнулась насквозь промерзшая молодая женщина, закутанная в серый крестьянский платок. Руки сложены рукав в рукав, что делало ее похожей на нахохлившуюся птигу. На ухабах из-под сиденья выскакивают, больно ударяя по ногам, два чемодана — маленький Тасин, тот самый, с которым она впервые приехала в Киев, и неподъемный, огромный, крытый брезентом кофр Михаила.

— Что там у вас, барин? Золото перевозите али кирпичи? — кряхтел возница, пристраивая в повозку багаж доктора.

— Чужие знания, — нехотя ответил молодой блондин в жиденьком пальто и покрутил у виска пальцем: — Здесь-то, чую, не хватит.

Сознание, что отныне он один — первое и главное медицинское лицо на все эти мокнущие под дождем, затопленные грязюкой деревеньки, что только он принимает на себя ответственность за все решения, цена которых — человеческая жизнь, погружало Михаила в тупое оцепенение. Чем дальше оставался уездный городок, чем глуше и темнее казалась дорога, тем сильнее было чувство одиночества и полной беспомощности, и оцепенение переходило в панику. Не оставалось надежды даже на прихваченные медицинские пособия и учебники. Ущемленная грыжа, неправильные роды, переломы, язвы… А перитониты, менингиты, гнойные отиты… Один у операционного стола — ужас! Ужас! Ужас!

Озябшими, дрожащими пальцами он прикуривал, так стискивая зубами мундштук папиросы, что, казалось, мог бы и проволоку перегрызть.

Два часа ехали молча, провожая короткий сентябрьский день. Возница — крепенький мужичок лет шестидесяти — пытался завязать отношения с новым доктором. Но что-то не выходило разговора, не из приятных попался барин.

— Вот дохтур у нас был до вас, ну, прямо сказать, истинный чудотворец. Леопольд Леопольдович звали. Все письма в земскую управу писал и со мной ездил — всякий струмент для лечения покупал. В журнале каком научном вычитает — и в свою больницу требует. Порядки завел не хуже