Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Этай аль-Баруд или Даманхура, а то и Александрии. А один служащий деревенского совета, человек набожный, длиннобородый и не выпускающий из рук четок, клялся, что видел во сне председателя губернатором аль-Бухейры в ранге министра — поскольку провинция очень обширная — и сам лично участвовал в его встрече, среди восторженных масс народа, при его въезде в Даманхур. Председатель совета пригласил к себе набожного служащего и — чего никогда не бывало раньше — предложил ему сесть, угостил чаем с мятой и дорогой сигаретой. Потом попросил его рассказать свой сон и истолковать его. После этого случая преобразился не только сам председатель, но и все служащие деревенского совета. Все, как один, стали мечтать о том, как после исторического визита их начальник вознесется на небывалую высоту. По очереди входили они в его кабинет и рассказывали свои сны. Председатель созвал срочное заседание деревенского совета, на котором заявил, что поскольку Тауфикийя входит в состав ад-Дахрийи (что абсолютно неверно), им следует достойно подготовиться к встрече президентского поезда. Присутствующие согласились со всеми предложениями председателя. А после заседания в кабинет председателя, со счастливым видом сидевшего у своего стола, заглянула цыганка-гадальщица. Он попросил ее предсказать ему будущее. Цыганка спросила имя его отца и матери, раскинула камешки, что-то пошептала и объявила:

— Счастье твое привезет черный и масляный.

Председатель не понял и переспросил. Цыганка повторила те же слова. Вмешавшийся посыльный совета объяснил, что черный и масляный — это поезд. Глаза председателя полезли на лоб, тело свело судорогой, он громко закричал и грохнулся на пол. Прибежавший врач еле вывел его из обморочного состояния. Но председатель долго еще не мог успокоиться, руки его дрожали, зубы стучали, а один глаз косил. С той поры ни о чем, кроме визита и будущего поста, он говорить не мог. Развил бешеную деятельность и даже хотел некоторое время пожить в ад-Дахрийе, но испугался, что невеста от него отвыкнет. Кроме того, в Александрию необходимо было ездить уже затем, чтобы информировать владычицу сердца — ее в первую очередь — о перспективах получения высокого поста.

Незадолго до того, как гости мои собрались уходить, я задал им традиционный вопрос:

— А какие новости в деревне?

И вот вместо обычных новостей о смертях, ссорах и раздорах, о бедняках, которые все больше разоряются, и о богачах, которые наживаются, они рассказали мне историю ад-Дабиша Араиса и никак ее не прокомментировали. Ни один не высказал своего мнения. Я стал расспрашивать о подробностях. Подробностей они почти не знали, сама история их мало трогала, и воспринимали они ее как ад-дахрийский курьез. В тот же день я выехал в деревню. К этому побудили меня многие и сложные причины. Через три часа я уже был в ад-Дахрийе. Там все казалось спокойным, словно ничего и не произошло. Я встретил многих знакомых, они рассказали мне об ад-Дабише. Я отобрал из их рассказов все, что раскрывает правду об этом человеке. И чем больше нового я узнавал о нем, тем больше мне хотелось встретиться с его женой. Пока я обдумывал, как это сделать, встреча произошла случайно. Я стоял с другом на центральной улице деревни, когда мимо прошла Судфа. Друг знал о том, какой интерес я питаю к истории ее мужа, и указал мне на нее: вон Судфа.

Она остановилась, подошла к нам: худенькая — кожа да кости — женщина. На руках — грудной ребенок, да еще двое держатся за подол. Старая, выгоревшая галабея, казалось, вот-вот расползется под их пальцами на куски. Лицо такое бледное, какое бывает лишь у мертвых, ожидающих погребения. Переложив младенца на левую руку, она обернула правую краешком покрывала, протянула мне. Я подал ей свою — и не успел отдернуть, как она наклонилась и поцеловала ее. Я спросил о детях. Судфа сказала, что это дети ад-Дабиша. Мой друг потрепал каждого по щеке. Малыш рассмеялся, потянулся за его рукой, и оказалось, что голова у него непропорционально большая по сравнению с тельцем. Мы замолчали, испытывая чувство ужасной неловкости. Чтобы как-то рассеять ее, я спросил:

— Что делаешь?

Как ни печальна она была, усмехнулась. Мне в ее усмешке почудилась горькая ирония. Поскольку она молчала, я подумал, что она не поняла моего вопроса, и, озираясь по сторонам, пытался найти нужные слова. Но тут услышал ее глухой, словно из пересохшего колодца выходящий голос:

— Нам лишь бы прокормиться, ты же знаешь. Богатые говорят, что деньги греют руки и карманы. Наши деньги — одна мелочь, и та в ссоре с карманом. И рук не греют, потому что никогда подолгу в них не задерживаются. Ад-Дабиш давно уж свой кошелек за печку забросил. Я его малышу вместо игрушки даю, чтоб не плакал.

— А живете как? — спросил я.

На этот раз ответа не пришлось долго ждать, словно он уже висел у нее на кончике языка:

— Зачем спрашиваешь? Я и сама не знаю, как мы живем. И никто во всей деревне не знает, как он проживет день. Заботы сердце иссушили. Трудно сердцу такую тяжесть вынести.

Глаза ее наполнились слезами. Я слушал ее и думал о многих вещах, а сам смотрел на четыре прекрасных дома, окруженных забором, который отделял их от бедняцких лачуг. Это были дома богатых семейств. Они так красиво выделялись на фоне спокойного голубого неба. Прямо за спиной Судфы вздымался ввысь минарет мечети, а рядом стоял старый, полуразвалившийся домишко.

— Скажи, — спросил я, — ад-Дабиш молился?

— Только когда бывал в настроении. Иногда ходил в мечеть. Нес туда свои заботы, а приносил оттуда слова. Говорил нам о рае, о реках, полных чистого меда, о садах, в которых яблоки и ангелы.

Мы стояли уже долго. Судфа начала переминаться с ноги на ногу. Я понял причину, только когда сам ощутил нестерпимую жару. Взглянул на землю, на босые ноги женщины. Сказал, что хочу задать ей еще несколько вопросов и мне очень важно, чтобы она на них ответила. Она согласилась, заметив, что ведь я не чужой, из этой же деревни, а кровь — не вода.

— Пойдемте к нам, — пригласила она.

Мой друг сразу ответил согласием. Я предлагал пойти в наш дом, но мне хотелось посмотреть, как живет Судфа, и я тоже принял приглашение. Она пошла впереди нас. Свернула с главной улицы в более узкую, потом в совсем узенькую. Дома по бокам ее напоминали вороньи гнезда. До крыш можно было дотянуться рукой, на крышах — вороха сучьев и сухой травы. Некоторые дома не имели дверей. Улочка заканчивалась тупиком. Судфа остановилась у последнего дома:

— Пожалуйста.

Входя в дом,