Закон волка - Андрей Дышев

— Эй! — услышал я за своей спиной и обернулся.

Незнакомый мужик далеко не юного возраста в драных кроссовках, из которых выглядывали пальцы с желтыми кривыми ногтями, в тренировочных брюках с вытянутыми коленками и вылинявшей майке неопределенного цвета смотрел на меня из-под рваных краев соломенной шляпы. У него был очень воинственный вид, но едва я выпрямился, как он отскочил подальше и схватил попавшуюся под руку палку.

— Не подходи, огрею, — не совсем уверенно предупредил он.

Я не предпринимал ничего, что могло бы напугать обитателя синего навеса, и с любопытством рассматривал его немощную фигуру и нищенский прикид. «Классический образец отечественного наркомана», — подумал я про него, хотя еще никогда в своей жизни не встречался с наркошей.

Бродяга, почесывая давно не бритые щеки грязными ногтями, помахивал палкой перед моим лицом. Его небесно-голубые глаза глубоко ввалились, под ними, словно воск со свечи, свисали сизые складки. Во рту отважного воина не хватало нескольких передних зубов, и сквозь промежутки проглядывала утробная чернота.

— Огрею, — повторил он уже совсем слабым голосом, когда я выдернул палку из его руки и откинул ее в сторону.

— Денег хочешь? — спросил я как можно более ласково.

Он криво усмехнулся, демонстрируя желтизну редких зубов, и как-то странно пожал плечами.

— Ну тебя на фиг!.. Уй, не подходи! У меня первый разряд по боксу…

— А сейчас ты на тренерской работе? — спросил я, хватая наркошу за мосластое плечо.

Он сделал попытку увернуться и чуть не свалился с камня.

— Да что ты такой запуганный? — удивился я.

— Ну тебя на фиг! — повторил он, с опаской следя за моей рукой. Похоже, этого человека много били в жизни. — Я не на тренерской. Я тут начальник лагеря.

Я вынул из кармана совершенно размокшие купоны и протянул слипшуюся стопочку.

— На, возьми. Купишь потом себе колбасы. Или «косячок» — что больше нравится. А сейчас помоги мне разыскать Танюшу.

— Какую еще Танюшу? — просипел он.

— Не дури. Знаешь, какую.

Человек осторожно расклеивал купоны и не смотрел на меня. Когда он пересчитал сумму и снова поднял свои лазурные глаза, перед его лицом покачивалась «фенечка».

— Узнаешь?

— Кхы!.. Кхы!.. — откашлялся наркоман. — А ты кто? Мент?

— Допустим.

— Ментов не люблю, — ответил он и, наглея, покосился на мои карманы.

— У меня больше нет денег, — признался я. — А ты мне все равно ничего не сделаешь, — неожиданно сказал наркоша, словно я начал его в чем-то обвинять. — Докажи, что коробочка моя. Можешь обыскать! Карманов нема. Личных вещей тоже. Прописка тоже отсутствует…

— Послушай, — прервал я его. — Я ни в чем не собираюсь тебя обвинять. Мне всего лишь нужна Татьяна, которая приехала сюда из Кемерова. Ты знаешь, о ком я говорю. Если будешь валять дурака — посажу на месяц в сизо. А там уже не покуришь.

— А ты меня не пугай. С меня взятки гладки. Я, можно сказать, вообще некурящий. А на что тебе Танька?

У меня отлегло от сердца. Ошибки не произошло. Во всяком случае этому «начальнику лагеря» Татьяна знакома.

— Сумочку вернуть надо.

— Стал бы ты из-за сумочки ее шукать, — не поверил он. — Нету у меня морального права выдавать тебе Таньку.

Время шло, а этот бомж водил меня за нос, наглея с каждой минутой. Пришлось применить жесткие меры. Быстрым движением я схватил «начальника» за ухо, пригнул его голову книзу, заставляя опуститься на колени, и прижал щекой к камню.

— Ну как, появилось моральное право? — спросил я.

— А-а! — негромко заскулил бомж. — Лицо поцарапаешь!.. Вот такая, значит, демократия у нас? Лицом об землю?.. Не дави ж так, рубаху порвешь!..

— Где Танька? — повторил я.

— Где, где — в фанде! — выругался он. — С любовником своим откололась…

— С каким любовником?

— У-ю-юй! Ухо оторвешь, уже не слышу тебя, совсем не слышу…

Я разжал пальцы. «Начальник» сел, потирая покрасневшее ухо, глядя на меня исподлобья, как дворовый пес, которому влетело от хозяина.

— С каким-каким! — плачущим голосом ответил он. — С простым. Ты что, не знаешь, какие любовники бывают? — И стал умолять меня: —

Ты Таньку не трожь. Она хорошая. Она нам всем как сестра. Она лечит, она жалеет, она песни красивые поет…

— Да хватит тебе причитать! — оборвал я его, с удивлением замечая на щеках бомжа слезы. — Ничего плохого я ей не сделаю. Скажешь, где она, — и я уйду.

— Уйду в фанду, — пробормотал бомж, все еще потирая ухо, которое уже полыхало, как солнце на закате. — Откуда мне знать, где она гуляет. Я в личную жизнь не суюсь. У нас здесь друг за другом не следят. Нагуляется — сама вернется.

— Давно она ушла?

— Давно. Дня четыре назад. Точно не помню.

— Как выглядел любовник? —Чего?

— Ну, на кого похож?

— На кого? А хрен его знает, на кого. На тебя! И рост вроде такой же, и лицо, и все такое…

Я начинал терять терпение.

— Кажется, тебя надо снова за ухо подергать, — пригрозил я.,

— Да что ты привязался! — заскулил бомж. — Не знаю я того любовника. На кой хрен он мне сдался? Мои глаза что — фотокарточки печатают, чтоб я запоминал всякого? Я бачил его всего-то раз.

— Ну ладно, кайфолюб, — жестко сказал я. — Наш разговор только начинается. Я из тебя всю душу вытрясу. Ты у меня о «косяке» до конца своей поганой жизни мечтать будешь…

— Ну чего ты распалился?! Чего?! — почуяв угрозу в моем голосе, заволновался бомж и на всякий случай привстал. — Чего ты сразу про «косяк» гонишь? Чего к стенке припираешь?

— Слушай же, вобла сушеная, — произнес я, глядя в голубую бездну глаз бомжа. — Твоя Танька подозревается в убийстве банкирши.

Если станешь что-то скрывать и валять дурака, то пройдешь по делу как соучастник.

— Ага, соучастник-фуясник, — закивал он головой. — Я за Таньку не в ответе. Я ей не папа. Приехала — уехала, мне до нее дела нет.

— Тогда чего же ты, как червь навозный, извиваешься?

— Да я как на духу все отвечаю, а ты цепляешься, как креветка за плавки! Неделю как ушла. С мужиком. Ну, не помню я его, не помню, не дал Бог светлой памяти!

— Не только памяти. И мозгов он тебе не дал, — вздохнул я. — Этот мужик много раз бывал здесь?

— Два… Или пять. Придет, свистнет, а Танька все дни напролет в воде сидит. Он свистнет, а она голой из воды выскочит, как селедка на крючке, шорты на задницу натянет — и к нему. День или два ее нет. Ну, это ясно, чем занята, — свой кошачий хвост как можно выше задирает, то есть тащится, как молодежь нынче говорит. Придет — отсыпается под навесом. Я ее чайком отпаиваю. У нее глаза бешеные, сама как дурная, хохочет все время, и еще пару раз рвало ее сильно. Я думал, что помрет.

— Она баловалась «косячком»?

— «Косячком»? — переспросил бомж и наморщил лоб. — Упаси Господь!

Я схватил палку и шарахнул ею изо всех сил о камень. Два обломка, вращаясь, как пропеллеры, пронеслись перед самым носом бомжа.

— Не ври, дядя! Не ври! — крикнул я. Он попятился от меня, бормоча под нос:

— Да что ж ты нервный такой? Зашибешь ведь невинного! Размахался, как дирижер! Зачем мне врать? Я как на духу… Она это… кололась.

— Что она себе вводила?

— Не знаю, — покачал головой бомж. — Мамой клянусь, не знаю. Я эту штуковину, — он кивнул на пластиковую коробочку, — не признаю. Я покурить люблю, водочки выпить, а чтоб колоться — нет, никогда. Не приучен, не умею, да и страшно в свое живое тело иглу втыкать… На, гляди!

Он развернул свои руки ладонями вверх и протянул их мне. Следов уколов в самом деле не было.

— Ну ты ведь должен был видеть, как она набирает в шприц жидкость?

— Видел, да, — закивал бомж. — Из коробочки брала шприц и набирала в него жидкость.

— Откуда? Из этого пузырька? Бомж покачал головой.

— Нет. Это спирт, я его на язык пробовал. Она им ватку смачивала и руку протирала. Гигиена. Танька вообще чистая девчонка. Все любила намыливаться каждое утро. Войдет в море — и давай шампунем себя поливать. Из-под пены даже не разглядишь, что голая. Все равно что кружка пивная. Бутербродов наделает, но перед тем, как меня угостить, заставляла руки с мылом помыть…

— Да хватит про гигиену! — не дослушал я. — Чем она наполняла шприц?

— Какой-то фуевиной. Из ампулы.

Я снова взял в руки пластиковую коробочку и вывалил ее содержимое на землю.

— Где она хранила ампулы?

— Откуда я знаю, где… Да нигде! Чего их хранить? Это ж не ценные бумаги. Принесла, укололась — и пошла купаться.

— Ампулы ей давал любовник?

— Не знаю. Утверждать не стану. Может быть, и любовник.

Я стал ходить вокруг тента, внимательно глядя себе под ноги. «Начальник лагеря» следил за мной. Я поднялся выше, на небольшой каменный уступ, похожий на ступеньку. Под ногой хрустнуло стекло. Я склонился и поднял округлый кусочек ампулы.

— Это? — спросил я бомжа.