На войне как на войне. «Я помню» - Артем Драбкин

Со мной в этот блиндаж пошли Бурлаков и Широков, который знал немецкий язык, т. к. он вырос в немецком поселении в Тарутино, это такая деревня в Молдавии. И ведь у меня мелькнула тогда мысль, что нужно поставить в немецкой траншее человека, т. к. она была очень глубокая, в полный рост, и оставшиеся нас прикрывать разведчики просто не видели, кто ходит по этой траншее. Но мы были уже у самой двери в блиндаж, нужно было действовать быстрее, и я этого не сделал.

Часового у двери не было, и мы ворвались внутрь, там оказались два солдата, один спал, а у второго к уху была привязана трубка телефона. Широков крикнул «хенде хох», мы их, конечно, подняли, они сильно дрожали, оружие их бросили в угол. Мне еще запомнилось, что в блиндаже было светло, горела газовая лампа и, кажется, лампочка от аккумулятора.

Широков их начал быстро о чем-то спрашивать, а я вместо того чтобы просто положить телефонную трубку на место, вдруг почему-то начал резать финкой провод к нему, а он же стальной, и у меня ничего не получалось. Прошло, как мне показалось, минуты три-четыре, и тут в блиндаж заходят три немца: офицер, унтер и солдат, они прошли по этой глубокой траншее, и наша группа прикрытия их не заметила, хотя располагалась вокруг него. Пару секунд, застыв, мы смотрели друг на друга…

Бурлаков хотел было дернуться, но немецкий офицер успел выстрелить из пистолета, попал ему в плечо, и тот упал. Я растерялся, к нам подскочили, отобрали у нас с Широковым автоматы, сильно ударили меня по голове. В этот момент у меня вся жизнь перед глазами пролетела, еще успел подумать: «Вот все и закончилось…» Этот обер-лейтенант взял трубку телефона, наверное, чтобы сообщить, что захвачена русская разведка. Однако, видно, почувствовал что-то тревожное и приказал одному солдату выйти из блиндажа. Но когда солдат выходил, то буквально в дверях его ударом по голове уложил Ратников – он был один из тех самых моряков.

Ратников ворвался в блиндаж, немецкий офицер хотел было в него выстрелить, но Широков, который стоял рядом, успел его ударить по руке и тем самым спас нас. Ратников навскидку дал одну очередь, но ни в кого не попал, зато второй положил всех немцев, кроме одного. Причем этот унтер-офицер начал упираться и не хотел идти с нами. Тогда Ратников прострелил ему руку, тут же его перебинтовали, и этот немец уже покорно шел с нами.

Как потом выяснилось, будучи в оцеплении вокруг блиндажа, Ратников услышал шорох в траншее, потом открылась дверь, раздался выстрел и какой-то шум. Почувствовав неладное, он спрыгнул в траншею и столкнулся с немцем, который выходил из блиндажа.

Пошли обратно, а немцы уже все перекрыли… С большим трудом нашли место, где можно было перейти немецкий передний край. Передовая группа перебила пулеметный расчет, дав нам возможность перейти траншею, но двое наших разведчиков при этом погибли… Мы ринулись на нейтральную территорию. Но «спираль Бруно» оказалась заминированной, и три наших разведчика, которые бежали первыми, погибли от взрыва… Через образовавшийся разрыв, фактически по их костям мы вырвались оттуда и залегли в большой воронке на нейтральной полосе, метрах в ста пятидесяти от немецких позиций. И целый день до следующей ночи, в грязи, пришлось провести в ней, а ведь с нами был тяжелораненый Бурлаков, причем он просил: «Пристрелите меня и бросьте, все равно вы со мной не выйдете», но разве можно. Для того чтобы он не стонал, пришлось ему, как и немцу, кляпом закрыть рот. А следующей ночью я отправил Ратникова к нашему переднему краю, и хотя его вначале обстреляли, но он, используя всю силу русского языка, сумел объяснить, что это возвращается разведка, и мы успешно вышли на участке соседей. Потом говорили, что этот пленный дал очень ценные показания, но никого из нас не наградили. Всем штрафникам, участвовавшим в разведпоиске, судимости сняли и отправили в другие части.

Допрос пленного немца. За столом сидят (слева направо): Жигалкин (зам. нач. особого отдела) и Васильев (нач. особого отдела дивизии)

Когда я рассказываю, что мне довелось испытать той ночью, мне обычно никто не верит, и я сам как бывший фронтовик, не пережив этого лично, не поверил бы, но так было.

– И вас, офицера, так легко отпустили в разведку?

– Конечно. С командира роты требовали «языка», и точка. А как он его добудет, это его проблема, хоть сам в поиск иди, а «языка» обеспечь.

Вскоре нашу штрафную роту расформировали, потому что пополнять ее было просто некем. После расформирования солдат распределили по разным подразделениям, а всем офицерам дали повышение: мне присвоили звание старшего лейтенанта и назначили командиром минометной роты в 144-й полк 49-й Гв. сд, а Баланду назначили заместителем командира 147-го полка и присвоили ему звание майора.

А потом командарм нашей 44-й Армии Хоменко, будучи сам за рулем «Виллиса», по ошибке пересек линию фронта, и все, кто был в машине, были расстреляны немцами из пулеметов… После этого управление 44-й Армии расформировали, а ее подразделения передали другим армиям.

– Этот случай в разведке самый явный, когда вы могли погибнуть?

– Ну что вы, таких случаев было много, с меня только шапку три раза сбивало пулей, но на такие вещи особого внимания сразу не обращаешь, потом уже только анализируешь и переживаешь.

– А второй раз когда вы ходили в разведку?

– Уже в Венгрии. Прорвав в конце декабря оборонительную линию немцев «Маргарита», удалось окружить в Будапеште большое количество немецких и венгерских войск. Но когда уже велись уличные бои в самом Будапеште, немцы нанесли сильный контрудар. Наши штабы оказались к этому не готовы, они в это время бурно праздновали Новый год. И в районе Комарно немцам удалось прорвать нашу оборону, они стремились разблокировать свои войска и вывести их из окружения. Даже сбрасывали нам такие листовки: «Жуков будет в Берлине, а Толбухина и Малиновского мы в Дунае искупаем…» Нас срочно из Будапешта перебросили навстречу немцам под Бичке, и мы с боями медленно отходили, пока не удалось остановить немцев. В тех тяжелых боях в моей роте погибло девять человек, а шестеро было ранено. В том числе погиб и мой друг, командир взвода Саша Смирнов. 120-мм немецкая мина разорвалась прямо у его ног… В районе Жамбека и Пербала мы окончательно остановили немцев, вырыли глубокие траншеи, хорошо закрепились и пробыли там в обороне до конца февраля. А уже когда стало готовиться наше наступление, то нужно было срочно добыть свежего «языка». Естественно, что поручили это сделать нашим полковым разведчикам.