Край - Виктор Строгальщиков

Гарибов снял руку с плеча Асата и засунул большие пальцы за ремень. Он стоял, улыбаясь, слегка отставив в сторону ногу в высоком шнурованном ботинке, кого-то раздражающе напоминая, и Лузгин вдруг понял, что — Чапаева в известной сцене в кинофильме.

— Ты убил его брата, — сказал Гарибов сутуловатому Потехину. — Ты убил его в бою, как солдат. Я тоже солдат, и я тебя понимаю. Но зачем ты убил его мать?

Потехин пожал плечами и дёрнул щекой.

— Ты жалеешь об этом?

— Да, — сказал Потехин. — Я же не знал, я не видел…

— Верю тебе, — звучно произнёс Гарибов. — Ты умрёшь как солдат. Ты не будешь опозорен. Подойти ближе и стань на колени.

— Нет, — сказал Потехин.

— Так надо, — сказал Гарибов. — Этим ты попросишь прощения у сына. Твоя душа очистится, солдат, и твой Бог примет тебя хорошо.

Гарибов вынул из кобуры пистолет и протянул его Аса-ту на ладони.

— Возьми, сын. Исполни долг.

— Снимай, — шепнул Махит. — Снимай, тебе говорят.

В видоискателе камеры картинка была чёрно-белой, и это как бы отдалило Лузгина от происходящего, словно он смотрел чужой репортаж по телевизору. И там, в этом маленьком телевизоре, Потехин опустился на колени; Гарибов показал Асату, что делать с пистолетом, и ушёл из кадра; Асат смотрел на пистолет, и кто-то подсказал, что надо зайти сбоку, и Асат переместился немного за спину Поте-хину и поднял пистолет; ему снова подсказали, что надо повыше и чуть под углом, вот так, за всех ребят, за наших женщин; пистолет дёрнулся у него в руке, Потехин упал лицом в землю. Лузгина ударило в уши короткое близкое эхо, и вздрогнул он от эха, не от выстрела.

— Подонок ты, Гарибов, — сказал Елагин.

— Не спеши, командир, — сказал Гарибов. — Твоя очередь придёт. Иди сюда, — махнул он рукой побелевшему Храмову. — Иди, не бойся.

А Храмова за что? — отрешённо подумал Лузгин. Ну как за что? Кто знает, что там происходило, кто там в кого стрелял и убивал и как они попали в плен к Гарибову… Его толкнули в спину, он поднял камеру. В маленьком телевизоре длинные пальцы Храмова одёргивают мятый подол застиранной хэбэшки.

— Ты не контрактник, — сказал человек в чёрной шапке.

— Нет.

— Я вижу сам… Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Мужчина совсем, — засмеялся Гарибов. — Мать-отец есть? Брат есть? Сестра есть? — Храмов мотал головой: то сверху вниз, то из стороны в сторону. — Жена есть? Есть жена? Ва, мужчина совсем… Настоящий солдат, джигит, бахадур, штаны мокрые почему?

— Не мокрые, — ответил Храмов.

— «Не мокрые!» — передразнил его Гарибов. — Тебя отец ремнём бил? Ну, отвечай!

Храмов кивнул и переступил с ноги на ногу.

— Дайте ремень, — сказал Гарибов.

Чтобы так пороли — зажав голову виноватого между колен, — Лузгин до сих пор видел только в кино. Гарибов бил не сильно, но хлопки были звонкие, словно и вправду по мокрому.

— Вот так, — сказал Гарибов и отбросил ремень в сторону. — Ты наказан. Я тебя как отец наказал. Запомни и никогда больше не бери в руки оружие. Мы тебя накормим и отпустим. Вот с ним пойдёшь, — Гарибов показал через плечо на Лузгина. — Расскажешь всем, что мы детей не убиваем. — Ну да, конечно, подумал Лузгин, Потехину было сто лет, не иначе. — Но если ещё раз возьмёшь автомат — ты умрёшь. Уберите его… Нет, пусть посмотрит, как будет умирать его командир. Ты умирать умеешь, командир? Убивать ты умеешь, я видел. Почему не отвечаешь, я с тобой говорю!

— Да пошёл ты… — произнёс Елагин.

— Э, грубишь, командир, быстрой смерти хочешь…

Ещё когда Гарибов допрашивал Потехина, Лузгин всё ждал, что старший лейтенант заступится за парня, каким-нибудь невероятным способом прикроет его и спасёт, но Елагин не сказал ни слова, и Лузгин не понимал его молчания и осуждал старлея за бездействие; тот мог хотя бы попытаться, но молчал, и только сейчас Лузгин понял, додумался: говорить было не с кем и не о чем.

Двое мужчин с автоматами, переброшенными за спину, вкатили на площадь перед сельсоветом большую деревянную колоду, пиная её каблуками сапог и направляя руками, и тот, что был ближе к Лузгину, в левой руке держал аккуратный плотницкий топор. Лузгин опять узнал его: щербатое лицо и зубы вкривь и вкось.

— Не хочешь со мной говорить, командир? — Человек в чёрной шапке покачал головой и сожалеюще развёл руками. — Мне не хочешь — вот им объясни, зачем ты пришёл на нашу землю убивать наших женщин и детей, жечь наши дома, зачем?

— Это не ваша земля, — сказал Елагин. — И дома эти не ваши. А женщин я не убивал.

— Твои солдаты убивали, — сказал Гарибов.

— Кончай, — сказал Елагин.

— Ва, командир, опять грубишь… Давай, Сабир.

— Что вы делаете? — сказал Храмов и шагнул к Гарибову; к нему подскочили, схватили за руки и дёрнули назад.

— Отставить, Храмов, — приказал старлей и посмотрел на человека в чёрной шапке. — Прикажи увести пацана, Гарибов. Ты, конечно, подонок, но не настолько же.

— Ва, как много слов ты знаешь, командир. А я думал, совсем говорить не умеешь. Только лаешь, как собака. — Он сделал жест рукой, и Храмова уволокли в толпу. Старлей посмотрел ему вслед и прокашлялся.

— Не тяни, Гарибов. Скучно это.

— Так иди и ложись, — показал кивком Гарибов на колоду. — Или ходить разучился? Так мы поможем, командир.

Старлей Елагин подошёл к колоде, не быстро и не медленно, обычным шагом, стал на колени и левой щекой прилёг на изрубленный в чёрную сетку деревянный шершавый торец. Он обхватил колоду, как подушку, поёрзал по земле коленями, устраиваясь поудобнее, потом убрал руки за спину и сцепил там ладони в замок.

— Давай, Сабир, — каким-то недовольным голосом приказал человек в чёрной шапке.

— Снимай, — сказал Махит в затылок Луз-гину.

Сабир подошёл к старлею Елагину, положил топор на землю, двумя руками взял Елагина за плечи и продёрнул дальше на колоду, примерился, склоняя голову набок, и поднял топор с земли.

— Снимай, — сказал Махит.

Старлей Елагин смотрел на Гарибова; он так и не взглянул на Лузгина ни разу. Махит обошёл Лузгина и толкнул его в грудь кулаком. И тот, в существование кого Лузгин не верил никогда, вдруг пожалел его и от невыносимого избавил: откуда-то снизу, от живота, поднялась горячая и плотная волна, в глазах всё размылось и перевернулось, но он ещё успел почувствовать, как ударился затылком о землю.

10

За тридцать лет занятий журналистским ремеслом ему не раз приходилось интервьюировать людей, которым он не нравился и которые не нравились ему, — такова профессия. Бывали и такие, что боялись его, иные тихо ненавидели. Сам Лузгин никого не ненавидел — это представлялось слишком расточительным: иначе профессия просто выжгла бы его изнутри. Люди недалёкие эти охранные рефлексы души сгоряча именовали беспринципностью, но Лузгин на них не обижался, ибо они просто не знали, о чём говорят. И вот впервые в жизни персонаж напротив был страшен Лузгину и омерзителен физически, как инопланетянин из «Чужих», но ненависти и он не вызывал, потому что ненавидеть можно только человека. Да и сам Лузгин буквально кожей чувствовал, что этот, напротив, тоже его, Лузгина, не числит по разряду людей. Они сидели в кабинете сельсовета, где на стене висел фанерный стенд с нарисованным профилем Ленина и буквами «Слава труду!». Так не бывает, подумал Лузгин, это что-то вне времени, сейчас он зажмурится, помотает головой, и этот кошмар испарится.

— Ну, спрашивай, — сказал человек в чёрной шапке.

— О чём? — Лузгин старался успокоить телекамеру, пристраивая локти на поверхности конторского стола.

— Ты журналист или нет? Давай спрашивай.

— Мне так неудобно, — сказал Лузгин. — Мне камера мешает. Я не привык снимать и разговаривать.

— Ты возьми, ты умеешь, — Гарибов пальцем показал в Махита. — Аты спрашивай давай.

Ужасно хотелось курить. Лузгин вздохнул и произнёс привычным репортёрским голосом:

— Скажите, кто ваш враг? С кем вы воюете?

В глазах Гарибова мелькнула искра интереса. Он потянул застёжку камуфляжной куртки. Лузгин увидел белую рубашку, ворот которой прятался под бородой, и дешёвый пиджак тёмно-серого цвета; в таком разгуливал сантехник лузгинского ЖЭКа. Гарибов вынул из нагрудного кармана фотографию с затёртыми краями, и Лузгин понял сразу, кто на снимке и что сейчас скажет Гарибов. Такие же белые зубы, чернявый бутуз на руках, а позади стоят другие — женщина и мальчики и девочки. Лузгин хотел их посчитать, но взгляд не фокусировался.

— Видишь?

— Да, — сказал Лузгин.

— Их нет. Никого нет. Ты знаешь, что бывает, когда детонирует бомба объёмного взрыва?

— Нет, — сказал Лузгин.

— А я знаю, — сказал Гарибов. — Я видел на стенах тени моих детей.

— Мне очень жаль, — сказал Лузгин.

— Закрой свой рот, — сказал Гарибов. — Посиди и подумай… Подумал? А теперь повтори свой вопрос.