Край - Виктор Строгальщиков

— К тебе пришли, — сказал полушёпотом Дякин. — Но ты не волнуйся, всё будет нормально. Только ты с ними не спорь и делай всё, что они скажут.

— Кто пришёл? Махит? — хрипло вымолвил Лузгин и закашлялся.

— Нет, не Махит. Но ты не дёргайся, ладно? Я с тобой пойду. Понял? И ты, это, — сказал Дякин в темноте, — вещи забери, они сказали.

Свет нигде не горел. Лузгин почти на ощупь вышел в сени и в открытом проёме двери увидел во дворе силуэты людей, на них тускло блестело оружие, а далеко в тёмном небе вразнобой летали пулевые трассы.

Его с двух сторон вели под руки, сумка прыгала и била по бедру. Вдоль улицы стояли большие чёрные грузовики, от них пахло перегретыми моторами. Сквозь шум ходьбы, сопенье конвоиров и его собственное сбитое дыхание стрельба за деревней прослушивалась отдалённым фоном, как было на охоте с Дякиным, только там стреляли не так часто и по уткам, а сейчас стреляли в Коновалова с ребятами, а может и в Елагина, если он успел приехать на блокпост. За деревней сильно грохнуло и загорелось, люди у грузовиков закричали весело и непонятно, и кто-то невидимый рядом оглушительно выпалил в небо огненной струёй, конвоиры вздрогнули на шаге и чуть не уронили Лузгина и принялись ругаться, и от машин им вслед засмеялись и что-то крикнули обидное.

Лузгина затащили в просторный тёмный двор, где тоже были люди с автоматами; они и конвоиры говорили меж собой, а Лузгин старался отдышаться. Потом из темноты пришёл высокий человек в военной кепке и спросил, Лузгин он или нет.

— Да, — выдохнул Лузгин.

— Как от тебя воняет, — сказал высокий человек в военной кепке.

У него забрали сумку и повели в угол двора, где из земли торчал чёрный квадрат непонятного ящика, и один из конвоиров сдёрнул с ящика толстую крышку, а другой подтолкнул Лузгина и сказал: «Давай вниз», и Лузгин догадался про погреб и даже увидел в чёрной пустоте первые перекладины лестницы. Он оглянулся, но Дякина не было рядом. Его снова толкнули в плечо, Лузгин стал спускаться, нетвёрдо щупая ногами перекладины, и только убрал пальцы с горловины люка, как крышка глухо стукнула, и Лузгин повис на лестнице в кромешной темноте. Ему вдруг показалось, что под ним не меньше километра, лестница кончится, и он рухнет в колодец, но тут его нога коснулась дна, и низкий мужской голос произнёс: «В говно не наступи, приятель».

8

— Курить есть? — спросил голос.

— Есть, — сказал Лузгин. — Вы тут один? Вы кто?

— Конь в пальто, — последовал ответ из темноты. — Иди налево и по стеночке ко мне. Там доски, не споткнись.

Стена была шершавая и холодная. Когда Лузгин почувствовал прикосновение чужих пальцев к бедру, он вздрогнул и поводил рукой перед собой.

— Садись на доски, — сказал голос. — Тут сухо. И давай покурим.

Лузгин присел на корточки спиной к стене, достал из кармана пуховика сигареты и зажигалку, чиркнул колёси-ком и пугающе близко от себя увидел заросшее нетёмной бородой лицо человека средних лет с глазами-щёлками и носом картошкой. Лузгин протянул ему пачку, человек прикурил, перебрасывая взгляд с кончика сигареты на высветившееся лицо Лузгина, шумно затянулся. Лузгин тоже прикурил и погасил огонь.

— Сядь нормально, — приказал ему человек. — Чего ты уселся как зэк.

Лузгин помог себе руками и опустился задницей на доски, при этом правой ладонью залез во что-то влажное, поднес ладонь к носу и принюхался. Пахло кислой землёй и опилками. Лузгин вытер руку о штаны.

— Новости есть? — спросил человек.

— В каком смысле?

— Ты из Тюмени?

— Да, — сказал Лузгин.

— И что велели передать?

— Кто велел? Вы о чём, я не понял?

Человек затянулся, освещая бороду и нос.

— Значит, ты не ко мне?

— В каком смысле? Вы, собственно, кто?

— Я же сказал: конь в пальто… Что там наверху?

— По-моему, налёт, — сказал Лузгин. — Боевики на машинах, и много. На блокпосту стреляют.

— Хреновое дело, — произнёс человек. — Такты, выходит, не ко мне.

— Я журналист, — сказал Лузгин. — Я здесь в командировке.

— А как фамилия?

Лузгин назвался.

— А ну-ка посвети ещё. — Лузгин передвинул направо рычажок зажигалки и выпустил факел побольше. — И точно — вы, я сразу не узнал. Приятная компания… А вас-то за что сюда сунули?

Он хотел объяснить покороче, но вышло путано и длинно, и ему самому рассказ показался пустым и надуманным, но сосед его выслушал молча, ничего не переспрашивал, только негромко поругивался на сюжетных поворотах.

— А я Ломакин, — сказал сосед, когда Лузгин остановился, не зная, как продолжить. — Мы с вами пару раз встречались.

— Вы Ломакин? — оживился Лузгин. — Я вас тоже не узнал, извините. Конечно, мы знакомы, я вас помню, да… И давно вы здесь?

— В подвале? Да дней пять, наверно, я тут сбился уже.

— А… вообще?

— Два месяца.

— Выкуп хотят? — спросил сообразительный Лузгин.

— Козлы, — сказал Ломакин.

Лузгин его помнил с давнишних времён. Известный бегун на лыжах, Ломакин заведовал в горкоме разным спортом, не часто, но гостил в лузгинских передачах на ТВ, так что насчёт пары раз — тут Ломакин поскромничал. Был он лет на десять моложе Лузгина и в пору первой расхвата-ловки, когда «комсомольцы» дружною толпой повалили сквозь дебри ларёчного бизнеса к нефти и квотам на экспорт, весьма и весьма преуспел. Про него говорили, что связан с бандитами, но так говорили про всех, кто из спорта ушёл в коммерцию. Лузгин особо к разговорам не прислушивался и Ломакина при встрече не стыдился узнавать. Тот оброс пиджаками и галстуками, мелькал в коридорах областной администрации всё ближе к губернаторской приёмной и вскоре тихо эмигрировал в Москву, где пропал безвестно года на три-четыре, и вдруг вернулся в Тюмень представителем серьёзной нефтяной компании. К тому времени Лузгин уже свалился вниз с верхушки журналистского бомонда и теперь стеснялся даже подходить к своим вчерашним персонажам. Эфиром давно завладели другие, и это к ним, другим, а не к нему отныне ластились разнообразные ломакины.

— Валентин… Не помню отчество, — сказал Лузгин.

— Да просто Валентин, — сказал Ломакин. — Давно не виделись, однако.

— Давно, — сказал Лузгин. Он втянул носом воздух, и сквозь запахи погреба просочился другой. Лузги-на замутило, он резко всосал дым и поперхнулся. Ломакин шевельнулся в темноте, послышался бряк металлической цепи.

— Не выводят, блин, козлы, — сказал Ломакин. — Вот я им назло… заминировал. Чтобы вляпались, козлы. Так цепь короткая, а они, блин, козлы, с фонарями.

— Но пальцы хоть не режут?

— Сплюньте, — сказал Ломакин и стал рассказывать, как его взяли. Прямо на улице в центре Тюмени ткнули сзади ножом, чтобы почувствовал лезвие, и затолкали в машину. Был бы пистолет, сказал Ломакин, я бы дёрнулся, попробовал отбиться, патруль был рядом, не решились бы стрелять, а ножей я боюсь просто до смерти, вот как бабы мышей, ничего с собой поделать не могу, сразу в пот, и голос отнимается. Короче, вывезли из города и через все, блин, блокпосты фуйнули, как намыленные, наши уроды с автоматами ни разу даже внутрь не заглянули, я бы глазами показал… Так нет же, козлы, все повязаны… Привезли сюда, в сарае на цепи держали, в сутки два раза кормили и выводили в сортир, я терпеть научился, нормально, ведро с водой и кружкой рядом, нехерово, даже покурить давали, а потом вдруг заперли сюда.

— Они знали про налёт, — сказал Лузгин. И Славка Дякин тоже знал, вот почему советовал уехать со старлеем, а Махит знал доподлинно, сволочь, и Лузгин ему был нужен для чего-то.

— Много просят? — спросил он Ломакина.

— «Просят», — передразнил его сосед и коротко добавил: — До хрена.

— В Тюмени знают?

— Конечно, знают.

— Ну и что?

— А ничего. На хрен я им сдался.

— Так не заплатят?

— Не-а, — бесшабашно произнёс Ломакин. — Чего ради станут бабки тратить? Нового наймут, и все дела. Я, дурак, подумал: вы от них.

— Ты раньше времени не кисни, Валентин, — сказал Лузгин солидным голосом. — Там тоже люди, есть же совесть…

— Да я не кисну, — ответил Ломакин. — Надоело просто… Вы что пили-то, Василич?

— Самогон, — оторопело сознался Лузгин.

— Ну и гадость, — посочувствовал ему сосед. — По запаху — так чистый ацетон.

— А на вкус — ничего.

— Ну, конечно. От себя не пахнет.

— Да уж, — вздохнул Лузгин.

— Пардон, — Ломакин хмыкнул в темноте. — Не для вас минировал.

— Пить хочется, — сказал Лузгин.

— Здесь воды нет, — сказал Ломакин. — Но вы не рыпайтесь, пока не позовут. Только хуже будет.

— Что, бьют? — спросил Лузгин.

— Не очень. Так, иногда, от не хер делать… А вообще, я думаю, весь этот выкуп — так, прикрытие.

— То есть?

— Помните Кафтанюка?