Плененная Виканом - Каллия Силвер

тепло, которое липло к коже даже в затененных коридорах. Затем возвращались сумерки со своим успокаивающим дыханием, воздух снова остывал, а небо менялось за дымкой цветами, которым она никогда не смогла бы дать названия.

Если присмотреться, она почти могла отслеживать время по ритму тумана — иногда он редел достаточно, чтобы ей казалось, будто она видит сквозь него небо, которое никогда по-настоящему не видела. В другое время он сгущался тяжело, поглощая горизонт.

В эти дни Раэска приходила и уходила, поначалу всегда молчаливая, всегда наблюдательная. Теперь они разговаривали регулярно. Или, скорее, камень-переводчик говорил за них — его интерпретации были настолько бесшовными, что Морган иногда забывала о его существовании, словно их беседы были естественными, без посредников. Эта технология сбивала ее с толку, даже после того как она задала дюжину вопросов, на которые Раэска могла ответить лишь частично. Он подстраивался под ее ритмы, ее идиомы, ее тон. Он изучал ее.

В Кремниевой долине сошли бы с ума от этого, — думала она не раз. — Мой отец продал бы за это душу.

Она ела все, что приносила Раэска: ароматные зерна, пряные рагу, нежное мясо, кисло-сладкие овощи, те невероятно светящиеся фрукты. Ее сила росла, и это ее поражало. Чувства обострились. Мысли стали яснее. Даже сон изменился — глубокий, восстанавливающий, непрерывный, словно ее тело обрело гармонию, которой никогда не знало.

И она чувствовал его.

Не постоянно, но достаточно, чтобы знать, когда он передвигался по бастиону, достаточно, чтобы ощущать слабое напряжение в воздухе, когда он использовал свою силу, достаточно, чтобы чувствовать течение его присутствия, как жар, катящийся по коже. Чем бы ни стала эта связь, она крепла с каждым днем, раскрываясь внутри нее, как второй пульс.

Он приходил по вечерам.

Всегда в сумерках, после исполнения обязанностей, какие бы ни были у Викана. Он никогда не говорил ей, что делал в эти часы, но она чувствовала груз ответственности на нем. Когда он появлялся, воздух менялся — теплел, сгущался, становился острее. Иногда он делился следом своего яда, позволяя ей адаптироваться медленными шагами, всегда внимательно наблюдая за ней, всегда готовый отступить, если ей это понадобится. В другое время он отказывался давать его вовсе, настаивая, что отдых ей нужен больше, чем стимуляция.

Он касался ее обнаженной рукой, когда она позволяла, и только там, где она позволяла, и эта сдержанность сводила ее с ума больше всего. Она ожидала силы. Она ожидала доминирования. Она ожидала такого контроля, которым владел ее отец — жесткого, удушающего, жестокого.

Киракс не был таким.

Он был опасен, да. Устрашающ, бесспорно. Но он слушал. Он уступал там, где она просила. Он учил ее частичкам своего языка, забавляясь, когда она коверкала звуки. Он спрашивал о Земле, о человеческих обычаях, о том, зачем они строят города, скребущие небо. Она спрашивала о Саэлори, и он рассказывал ей об их происхождении, их эволюционной линии, их окутанной туманом планете, их хищниках, их охотниках. Он описывал битвы, которые велись в тишине, флоты, уничтоженные одним выдохом из легких Викана, их яд, смертельный во всех галактиках. Она знала, что он убил больше врагов, чем она могла вообразить, — целые абордажные корабли, сраженные одним выдохом, и все же ужас, которого она ожидала, так и не овладел ею.

Он защищает их. Вот и все.

Сейчас она стояла в саду одна, ожидая его в фиолетовом свете приближающегося вечера. Это стало ритуалом, хотя никто из них не называл это так. Водопад пел над камнем, стекая в чистый бассейн, где светящиеся рыбы метались вспышками сиреневого. Листва шелестела в теплом воздухе, листья были глянцевыми и широкими, цветы распускались яркими красками.

Ее тело ощущалось… иным. Сильнее. Острее. Даже кожа выглядела изменившейся — ярче, более гладкой, словно сама планета вплела свою буйную энергию в нее.

Она не была уверена, как к этому относиться.

В первые дни она часто думала о Земле, пытаясь вспомнить детали, за которые когда-то цеплялась. Ее квартира. Горизонт. Постоянный шум. Ее братья и сестры, которые были скорее соперниками, чем семьей. Ее отец, нависающий над каждым аспектом ее жизни со своими требованиями, ожиданиями, холодной логикой.

Но когда она пыталась вызвать тоску по дому, ничего не отзывалось.

Она скорбела об этом отсутствии. Это было похоже на потерю конечности и обнаружение того, что она прекрасно может ходить и без нее.

Это яд? Это связь? Он изменил меня?

Нет. Что-то более глубокое подсказало ей правду. Она была лишена якоря задолго до того, как ее коснулся инопланетянин. Земля была золотой клеткой. Она ждала чего-то — чего угодно, — что нарушило бы ее орбиту.

И он это сделал.

Она не была готова признать, что доверяет ему. Не полностью. Но она больше не боялась его так, как боялась отца. Киракс проявил терпение, сдержанность, что-то тревожно близкое к нежности под всей этой смертоносной силой. Она почти могла простить его за то, что он забрал ее.

Почти.

Ее мысли прервались, когда сад затих. Ветерок перестал дуть. Песня водопада осталась прежней, но воздух казался… подвешенным.

Она подняла взгляд.

Туман над ней сгустился необычным образом, собираясь в плотную рябь, затемнившую небо. Слабый солнечный свет, который просачивался сквозь него минутами ранее, исчез.

Глубокая тишина опустилась на бастион.

Сердце сжалось.

Что-то происходило, и это была не сонастройка.

Небо потемнело…

Глава 22

Туман над садом потемнел так стремительно, что у нее перехватило дыхание. В одно мгновение мир мерцал фиолетовыми сумерками, в следующее он изменился — стал тяжелее, плотнее — словно скрытая рука придавила бастион.

Она шагнула к открытой поляне у пруда; инстинкты покалывали тревогой. Мягкий ропот водопада продолжался, но все остальное замерло в неестественной неподвижности.

Затем небо раскололось.

Сквозь туман прорвался силуэт — гладкий, металлический, безмолвный. Не корабль, как в любом человеческом фильме, даже не как в самых диких научно-фантастических фантазиях. Этот выглядел живым. Его серебряный корпус изгибался, как лезвия клинков, сходясь под углами, слишком точными для земной конструкции; каждая поверхность ловила тусклый свет и дробила его на мерцающие осколки. Его треугольная форма слабо искажалась по краям, словно реальность с трудом могла полностью воспроизвести его очертания.

Судно зависло над садом, подвешенное в тяжелом воздухе, и что-то развернулось из-под него — отрезок черного металлического троса, идущий рябью, словно наделенный собственным разумом.

Затем они спустились.

Шестеро, один за другим, закованные с головы до пят в темные пластины, сверкающие как обсидиан. Они ударились о каменную мостовую со смертоносной грацией, выпрямляясь в