ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

Вечером я наконец сел в поезд до Парижа, в сидячее купе. Моими соседями оказались американская девица - бесформенная, коротко стриженная, в очках, пожилая немка, французская молодая пара и рыхлая немка средних лет то ли и с дочкой, то ли с внучкой.

Со мной попыталась заговорить пожилая немка. Она была из ГДР и немного знала русский. Она рассказала, что после объединения жизнь в бывшей ГДР стала хуже, заводы не работают. Я ей, как мог, вставляя немецкие слова, рассказал ей о ситуации в Советском Союзе, о талонах, карточках. Наш разговор слушала немецкая дама, которая ехала с девочкой. Она была из Кельна. Пожилая немка вышла часа через два, на территории бывшей ГДР.

Потом со мной попыталась заговорить американка, которая до этого слушала плеер. Видимо, устала слушать. Она сказала, что она студентка, что едет во Францию учить французский, и что сама она из какой-то американской дыры, название которой я забыл.

Она была дружелюбна, и я подарил ей значок с ленинским профилем.

- О, сенкью! Ит из бьютифол!

Я был уверен, что она знает, кто на значке. Но нет. Она не знала.

- Ху из?

- Ленин, - в моей интонации было сплошное удивление вопросом.

- Ху из Ленин? – спросила американка, и тут я понял, что разговоры самодостаточности американцев не лишены основания.

- Ленин – из рашн Джордж Вашингтон. Айдестенд?

- Ес, - заулыбалась американка.

Выходя в Кельне, та женщина, что ехала из Берлина с девочкой, оставила для нас на столе бутерброды.

- Ессен бите, - сказала она мне.

Я был очень благодарен этой доброй женщине, я не ел с прошлого вечера. Ни крошки целые сутки! Только глоток шнапса. Но все испортила откормленная американка. Как только женщина с девочкой покинула купе, она развернула сверток, достала булку, разрезанную пополам и намазанную внутри паштетом, расщепила ее, понюхала, состроила гримасу отвращения и произнесла: «Фуууу».

«Ах ты толстожопая свинья!» - подумал я. Такие же бутерброды делала мне моя мама на завтрак, такими же бутербродами меня угощала мама Янека.

Я тоже понюхал бутерброды, и не почувствовал ничего, что могло бы вызвать реакцию – «Фуууу».

- Да у тебя в носу – дерьмо! – сказал я по-русски.

- Ват?

- Нафинг, нафинг, - сказал я с максимально дружелюбной улыбкой.

Пришлось терпеть голод дальше, пока американка не отрубилась в своем плеере. Видимо, этого момента ждал не только я, но и молодая французская пара. Мы подели булочки, и съели их без всякого «фуууу», французы угостили меня пепси-колой.

Среди ночи в купе вошел еще один молодой француз. Когда наши документы проверяли на бельгийской границе, он понял, что я из Советского Союза.

- А кто вы по национальности? – спросил он меня.

- Дедушка из Грузии.

- Я учил в колледже русский язык, но вам, должно быть, не приятно говорить по-русски?

- Это почему?

- Но ведь Грузия хочет независимости.

Я даже не нашел, что ответить на это. Мы немного поговорили о ситуации в Советском Союзе, и заснули, проснулся я, когда поезд уже въезжал в Париж.

На перроне Северного вокзала стоял Пьер в коричневой кожаной куртке. Я был так рад, что после всех дорожных приключений увидел знакомого человека, говорящего по-русски, что обнял Пьера.

Мы зашли в кафе у вокзала. Пахло так, как пахнет только в парижских кафе – кофе и свежими круасанами. Мы выпили по чашке кофе, съели по круасану. И Пьер на своем «Рено» отвез меня к себе, жил он в районе Бельвилль, где давали последние бои парижские коммунары.

- Сейчас я познакомлю со своей подругой Сандрой, ее родители – польские евреи, у нее очень простая фамилия - Заяц.

Сандра оказалась женщиной лет 40 с лишним, типичная ашкенази, веснушки на лице, вьющиеся волосы, полная. Она встретила меня очень любезно, попросила меня чувствовать себя как дома. Но я и так чувствовал себя так, как будто приехал к близким родственникам в Тбилиси или в Сухуми.

Первые два дня мне Пьер показывал Париж, и видел своими глазами то, о чем много раз читал, что видел в кино.

После Нового года я уехал в Руан вместе с Мокки, а вернулся в Париж, когда была в разгаре кампания против войны в Персидском заливе. Пьер и Сандра не всегда находили время на общение со мной, были заняты, понятное дело. И я ходил по музеям, изучал Париж. Пьер посмотрел, как я одет и с серьезным видом сказал:

- Сразу видно, что ты приехал из Восточной Европы, тебя будет останавливать полиция, принимая за беженца из Югославии. Носи пока мою кожаную куртку.

Я позвонил Лоранс, на демонстрации она дала мне свой номер телефона. Лоранс пригласила меня к себе домой, жила она рядом с Пантеоном, близ Латинского квартала, на улице Пьера и Марии Кюри. Я принес ей Гошины подарки, письмо от него, пресловутые серебряные рубли и бутылку водки в подарок ее родителям. Она тут же прочитала письмо и стала хмурой, я понял, что она прочитала не то, что рассчитывала прочесть. Еще я принес от Гоши ее подарок ему – плеер. Плеер у Гоши вышел из строя, и он почему-то решил, что починить его можно только во Франции.

- О, хорошо, я куплИУ ему новИй. А что это за монЬеты?

- Гоша сказал, что ты можешь продать их.

- Ви что, стали фарцовщиками? Забери эти монЬеты, я их не возьму!

Чертовы рубли! Из-за них я чуть не остался на границе в компании с таможенниками! И вот – напрасно рисковал…

Чтобы разрядить ситуацию, я предложил выпить водки за встречу.

- РавИе это водка не для моих родителей? ХочИешь – пей, я не хочИу.

Я стал злиться.

- Послушай, Лоранс, я передал тебе то, что просил меня передать тебе Гоша. Если он тебя чем-то обидел, я не виноват. Это ваши дела. Я сюда приехал учиться активисткой работе, а не как курьер Георгия, прости. Я, пожалуй, пойду.

Лоранс поняла, что переборщила и попросила меня остаться.

Она рассказала о своей учебе в Сорбонне, я рассказал, как продвигается моя работа над дипломом о «Красных бригадах», и попросил ее свести меня с легендарным Антонио Негри, который в то время преподавал в парижском Коллеж де Франс. Еще мы говорили о ситуации в Персидском заливе, Lutte Ouvriere. Выяснилось, что она отошла от организации, предпочтя статус «сочувствующей».

- Почему? – изумился я. – Разве LO не самая реальная троцкистская организация во Франции?

- Честно говорЬя, я понялЯ, что я - не революционерЬка. Я хочИу выйти замуж, родЬить ребиЁнка.

- Но я женат, у меня ребенок и тем не менее я – революционер, живу в России, где сейчас жить весьма непросто, - недоумевал я. – Ты могла бы найти себе мужа среди активистов, ведь LO - большая организация…

Лоранс печально ухмыльнулась.

- Если бы ты жилЬ во Франции и был активистом Lutte Ouvriere, ты не мог жениЦсЬя и заводит ребЬёнка, в LO это нельзИя, запреСЧено.

Вот это да! Я читал, что активисты «Красных бригад» уходили из семей, чтобы действовать в подполье, и это у меня не вызывало вопросов. Но Lutte Ouvriere не в подполье, и не занимается вооруженной борьбой с режимом. К чему такие строгости?

На следующий день я спросил у Пьера, правду ли говорит Лоранс. Пьер кивнул головой – правду.

- У нас есть активисты, которые родили детей, но они родили их до того, как стать активистами, - объяснил Пьер. – Я сам посоветовал многим нашим девушкам сделать аборт. Если бы они родили ребенка, мы бы их потеряли как активистов.

Видя, что я растерян, Пьер продолжал:

- Я сам очень люблю детей, и скажу тебе честно: мне больно, что у меня нет родного ребенка. Но мне надо было выбрать: либо LO, либо частная жизнь мелкого буржуа - семья, дети. Я выбрал LO и не жалею об этом. Ты думаешь, Сандра не хотела ребенка? Хотела! Но в ее жизни есть нечто большее, есть то, что Ленин называл атмосферой товарищеского доверия, понимаешь? А что касается Лоранс, то она – типичная мелкая буржуа из провинции. Ей с детства твердили: ты должна выйти замуж, родить ребенка, иначе ты проживешь напрасно. Она никогда не была хорошей активисткой. То, что она вывела меня на вас, - ее единственная ее заслуга. Лет через пять она будет вспоминать о троцкизме, коммунизме как об увлечении молодости, если вообще будет вспоминать об этом.

После такого отзыва о Лоранс, я не стал афишировать, что она пригласила меня на факультет славистики Сорбонны, на котором училась.

Лоранс встретила меня на улице, на ступеньках факультетского здания и широко улыбнулась, стрельнула глазками, как будто нас связывало нечто большее, нежели приятельские отношения.

- ПойдЬём, я тебЬя угоСЧу обЬедом, - сказала она. – Заодно узнаешь, как питаются французские стЮдентИ.

Я, конечно, отказываться не стал. Я много ходил пешком и поэтому все время испытывал легкое чувство голода.

- ПослЮшай, ты не против, если я знакомЬим скажЮ, что ты мой парень? Ты понимаешь, сейчИас модно имЬеть руссЬкого парнЬя. В принцЬипе, я ужЬе сказала, что придЬёт мой парЬень.

Я испытал противоречивое ощущение. С одной стороны, значит, я не так плох, если девушка не стесняется представить меня своим парнем, с другой - я мне предстояло сыграть роль «диковенного зверя», на которого будут смотреть эти самодовольные французы, как когда-то их предки смотрели на папуасов.