Хроники ветров. Книга суда - Екатерина Лесина

— Это ты Валко будешь? — На лавку бухнулся длинный удивительно нескладный на вид парень. Темные спутанные волосы собраны в хвост, левую щеку пересекает рваный шрам, а в ушах блестят золотые кольца. От него пахло мокрым железом — злость. Затаенная агрессия. Опасность. Сила.

— Глухой что ли? Или немой? Ты, что ли Валко?

— Ну я.

— Ага, говорить, значит, умеешь. Я — Эльхо, или Шрам. Шрам привычнее как-то… а чего не ешь, не вкусно?

— Нормально.

— Хорошо, что нормально… я про дело поговорить хотел. Девчонка из новеньких, светленькая такая, твоя?

— Да.

Шрам подвинулся чуть ближе и, широко улыбаясь, предложил:

— Дай попользоваться?

Вальрику показалось, что он ослышался.

— Что?

— Все-таки глухой. Контуженный небось? Попользоваться, говорю, дай. На недельку. А хочешь, махнемся? У меня девчонка тоже ничего, молоденькая и горячая, смуглянка…

Шрама спасла реакция: он легко опрокинулся назад, подныривая под удар. На пол с грохотом посыпались тарелки, вилки. Покатилась солонка, оставляя белый след. Черный сапог Эльхо вошел в ребра. Хруст. Ответить. В наглую оскаленную рожу. Снизу вверх, ломая нос. И второй удар вдогонку, ребром ладони в гортань. Ушел. Быстрый и ловкий. В руке Шрама оловянная вилка.

— Псих, да? Ну давай…

Бросок. Перехватить запястье и вывернуть, чтобы тоже захрустело. А пальцы разжались, выпуская нелепое оружие… Эльхо рычит, не сдается. Сильный.

— Отставить!

Голос-хлыст.

— Немедленно прекратить драку!

Пальцы-клещи впились в шею.

— Отпусти!

Приказ доходит медленно, Эльхо уже не рычит, а хрипит, закусив губу. Нужно отпустить. Пальцы разжать. Свело, точно судорогой.

— С-скотина… — Шрам ощупывает руку. — С-сукин сын… псих… я ж только спросил, а он сразу в морду. Я тебя все равно… и ее тоже… чтоб неповадно было.

— Заткнись, — приказал Ихор. — Всем разойтись, а вы двое со мной.

На полу осколки посуды, лужа сока и белая полоса соли с отпечатком рифленой подошвы. Взгляды сочувствующие. Эльхо ладонью зажимает разбитый нос и ворчит, наверное, угрожает… Плевать. По лицу течет что-то мокрое. Кровь? Когда же это задело? Снова не заметил, а это плохо. В кабинете Ихора тесно и окон нет, и стульев тоже, Вальрик оперся о стену.

— Ну? Из-за чего драка? — Почему-то Ихор смотрел на Шрама, а тот говорил, долго, сбивчиво, не совсем верно, но эмоционально. А руку придерживал, берег. Хороший захват был, еще немного и перелом.

— Свободен.

Шрам послушно ушел, и правильно, а то дышать нечем, будто в зверинце.

— Ты понимаешь, что спровоцировал драку?

— Я? Я не провоцировал.

— Ну да, ты просто ударил. Первым, заметь. На безобидное по сути предложение. Сядь.

Вальрик сел, перед глазами вспыхивали рыжие мошки, как огонь, злые, когда станет совсем много, он снова провалится в яму неконтролируемого гнева.

— Здесь принято так. Если ты не хотел меняться, нужно было просто сказать. Словами, а не кулаком.

— Джулла моя.

— Твоего здесь только шкура, остальное принадлежит Хозяину, который хоть и старается не вмешиваться во внутренние дела казармы, но иногда… боюсь, это именно тот случай. Мне придется доложить.

— И что будет?

— Не знаю, — честно ответил Ихор. — Надеюсь, что ничего серьезного. Пока две недели в спецзоне, а там посмотрим. В следующий раз захочешь кому-то в зубы дать, сначала подумай, к чему это приведет.

Рубеус.

Она сидела во дворе, разговаривала с Фомой. Снежинки танцевали в воздухе, белые, как ее волосы. Фома стащил куртку и набросил на плечи Коннован, она же благодарно кивнула в ответ. Хрупкий профиль на фоне сине-черного неба, губы шевелятся, но до Рубеуса не долетает ни звука. Все, что ему остается, это смотреть, точнее подсматривать, потому что стоит Коннован увидеть его, и эта живая непринужденность исчезает, уступая место давешней стене. Гладкая, ни трещинки, ни шанса на прощение. Он и не пытается.

По стеклу разбегаются морозные узоры. Мешают смотреть, точно намекая, что есть в этом занятие нечто непристойное, унизительное.

Коннован взмахнула рукой, отгоняя назойливые снежинки, а Фома наклонился, близко, слишком близко, волосы касаются волос, жесткие, темно-русые, украшенные ранней сединой и неправдоподобно-белые. Коннован что-то сказала, рассмеялась и вытерла со щеки Фомы невидимое пятно. Жест настолько интимный, что… нужно себя контролировать. Успокоиться. Она имеет право, но тогда отчего так тянет разбить окно и выдрать наглому мальчишке горло.

— Ревнуешь, — с непонятным удовлетворением заметила Мика. Снова ей удалось поймать его за этим чертовым подсматриванием. Треклятая кошка.

— Наконец-то я вижу, как ты ревнуешь.

— И как, нравиться?

— Ага. Правда, погано, когда от тебя лично ничего не зависит? Когда хоть наизнанку вывернись, а легче не станет? — Микины руки назойливой лаской скользят по плечам. — Убьешь его?

— Нет.

— Правильно. Этого она точно не простит…либо отослать, либо терпеть. А терпеть чужое безразличие больно. — Микины губы касаются уха, Микины когти впиваются в шею, Микины слова источают яд.

— Знаешь, что на твоем месте сделал бы любой другой? Просто трахнул бы. Раз, другой, третий. Пока не надоест. А ты стоишь да наблюдаешь за тем, как ее собирается поиметь другой. В твоем же доме и при твоем непосредственном участии… Благородно.

Мика втянула когти и губами коснулась царапин.

— Думаешь, она тебя простит? Она тебя даже не замечает… особенно когда этот здесь. Хранитель… забавно, все остальные готовы душу продать, лишь бы угодить тебе, а она, единственная, чье мнение для тебя важно, не замечает. Обидчивая и мнительная. Недостаточно умна, чтобы понять, как много для тебя значит. И недостаточно стервозна, чтобы этим воспользоваться.

— Чего ты хочешь?

— Помочь. Отошли мальчишку, тебе самому легче станет. Отошли…

Фома.

Странные дела творились в замке, вроде бы мир и покой, но Фому не отпускало ставшее привычным в последнее время ощущение грядущей беды. Но как он ни силился, определить, откуда исходит опасность, и кому она угрожает, не мог. Быть может, мешало беспокойство за Ярви, каждый день… да что там день, каждый час Фома думал о ней. Конечно, Рубеус обещал, что с Ярви все будет в порядке, но все-таки Фома предпочел бы находиться там, внизу.

— О ней думаешь? — спросила Коннован, стряхивая с ладоней мокрые капли растаявшего снега. — Завидую.

— Кому?

— Тебе. И ей. Хочешь, я попрошу, чтобы он отвез тебя назад? Я честно не думала, что так выйдет, просто… поговорить даже не с кем. Тюрьма. И Мика еще… вежливая до дрожи в коленях, только все равно ненавидит. А я рядом с ней задыхаюсь. В глаза посмотрю, и точно горло перехватывает. Дура я, Фома, просто сказочная дура…