Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

— Эка мерзавка! — дивится Михайла и садится рядом с Клавдей, чтобы вместе обдумывать, как теперь быть с сиротой.

— Придётся за старостой ехать да сход созывать… — решает Михайла.

…Привезли от Николы-Корня старосту сельского общества — Прянишникова. Причёсанный, приглаженный, одет он фартово, как подобает сельскому купчику, лакированные сапоги с галошами, суконный тулуп с волчьим воротником, снизу поддёвка подпоясана расписным красноборским кушаком. Шарф на шее в четыре поворота, разноцветные кисти свисают до кушака, а за кушаком рукавицы с вышивкой.

Зайдя к Михайле в избу, он снимает бобровую, с бархатным верхом шапку, набожно крестится на иконы и, сбросив с себя тулуп, садится к столу. Терёша жмётся к Клавде и с опаской глядит немигающими глазами на важного старосту. А тот тоже глядит на Терёшу и говорит:

— Обличьем парень не в отца. Невелик женишок. Сколькой тебе годок?..

— Шесть годов, пятый пошёл, — поспешно и растерянно отвечает Терёша.

— Маловато, — усмехается староста.

Десятский Миша Петух тем временем собирает попихинских мужиков на сходку. Долго судачат мужики. Ругают Дарью, зачем сбежала она от ребёнка. На бога обижаются, почему он, вездесущий, так рано прибрал Терёшиных родителей, не дал им вырастить сына. И тут же одни предсказывают, что судьба с малых лет толкает Терёшу к нищете; другие уверяют старосту, что малыш смышлённый, подрастёт и выберется в люди, зимогором не будет…

Староста слушает-слушает разговоры и, наконец, говорит:

— Довольно пустословить. Давайте о деле. Нищих плодить я не позволю… Под опеку парня! Кто желает сироту взять к себе на воспитание? Вот вопрос…

Пока староста не объявил условий опеки, мужики шумят наперебой.

— Ни для кого не задорен, — говорит Сухарь, — один, видно, бог сирот любит, — а нашему брату — обуза.

— Лишних ртов у нас своих немало, хоть глиной замазывай, — присоединяется Менухов-старший, — у меня вон два таких горшка растут.

— Взял бы я, — задумчиво рассуждает Турка, — да бедность у меня через край прёт. Чем я его кормить стану? Может лучше в город, в приют, отвезти?..

— Я, пожалуй, могу взять, — соглашается десятский, — пусть живёт, у меня в избе места хватит, дам корзину: себе на прокорм всегда кусочков насобирает.

— Э-э! Извини, подвинься, — насмешливо возражает староста, — это будет не опека. Нищих и без того немало.

Староста кладёт на стол прошнурованную протокольную книгу, внушительно стучит по столешнице медной печатью и степенно говорит, запинаясь на каждом слове:

— Вот что, мужики, такие условия я предлагаю: после умерших родителей у сироты числится за ним две с половиной души земли — это раз, — староста пригнул один палец, на котором блестело широкое золотое кольцо.

Михайла поспешно перебивает старосту:

— Землю я взял у Дарьи на три года в аренду.

— Это кстати, — продолжает староста, — ты сироте дядя, кому, как не тебе, его воспитывать?

— У меня сын жених, две дочери не выданы, — начинает отговариваться Михайла.

— Нет, ты погоди, выслушай, — настойчиво продолжает староста. — Сироте скоро семь лет. Остаётся пять лет опекать, а когда ему будет двенадцать, тогда пусть опекаемый отработает опекуну задарма, за хлеб да соль шесть лет. Так мы и запротоколим, — это два, — Прянишников пригибает ещё палец. — Кроме того, опекуну безвозмездно в вечное пользование передадим арендуемую им сиротскую землю, — это три… Михайла же, со своей стороны, будет обязан за это грамоте его обучать и, поелику возможно, сапожному ремеслу.

Мужики переглядываются. Дерзкий на язык Алёха Турка откровенно предсказывает:

— Вырастет парень, и дышать будет нечем…

Другие, отмахиваясь от сироты, попрекают Турку:

— Ладно. Чего завидовать, пусть берёт Михайла.

— Не велика корысть.

— Подумаешь, земля толста, да пуста, одно каменье да глина.

Сход закончился составлением протокола. Староста покоптил над лучиной медную печать и пристукнул её рядом со своей разборчивой подписью.

— Надо бы имущество сиротское описать, — предлагает, уходя, Турка.

— Нечего описывать, Коротышка успела дело сделать. Всё прихватила.

— Ну и чорт с ней.

Все, не торопясь, расходятся.

Староста остаётся у Михайлы на чашку чаю. Пар двумя струями валит до потолка. За столом Прянишников заводит разговор о хуторах, о людях, которые умеют быстро богатеть. Михайла слушает, не перебивая. Староста говорит:

— Вот кто-то давеча на сходке сказал, что от земли нет проку, дескать, земля толста да пуста. Может, это, Михайло, так и есть?

— Оно, пожалуй, да, — соглашается Михайла, — земелька у нас неважнецкая и вся раскидана. С полосы на полосу, с кулиги на кулигу — много зря время тратится.

— Так вот я и говорю, — поясняет староста, — есть такой закон, и ты, как мужик самостоятельный, твёрдый, подходишь под этот закон.

— Насчёт хуторов? — оживлённо интересуется Михайла.

— Да, закон этот исходит от главного министра Столыпина и утверждён самим государем.

— Так, так, какая же льгота? — настораживается и вникает в суть старостиных слов Михайла.

— Можешь, скажем, ты выделиться всем своим хозяйством на лучшую землю в один усадебный участок. Сейчас у тебя земли много, она вся вразброс, а тут только пожелай быть хуторянином — и я тебе окажу полное содействие. Согласно закону всю землю твою сведу в один участок. Живи тогда, как барин.

Михайла, подумав, отвечает:

— Вышел бы я на хутор, да одного боюсь: народ стал отчаянный. Задень кого — не взлюбится; одного-то на отшибе возьмут да и подожгут, а то и кокнуть могут…

XIII

Клавде не хочется, чтобы опекаемый сиротинка выбился из её рук. Часами она просиживает с Терёшей, читает ему полушопотом молитвы, заставляя повторять за ней непонятные слова: «Яко спаса родила еси душ наших». Терёша послушно твердит, быстро заучивает и быстро забывает короткие молитвы. Знает Клавдя, что детская молитва до бога самая доходчивая. И Клавдя придумывает к коротким молитвам длинное добавление.

Сначала идёт поминовение усопших:

— Помяни, господи, тятю Ивана, маму Марью во царствии твоем, дедушку Александра и бабушку Александру, прадеда Кондратия и всех сродников. Дай, боженька, здоровьица опекуну дяде Михайле и опекунье тётке Клавдеюшке. Дай, боженька, здоровья, счастья-талану Михайловым деткам: Енюшке, чтобы никогда его в острог не посадили и в солдаты не брали, девицам — Полинарье и Марье — пошли, господи, богатых женихов. Сохрани, господи, у опекуна скотинку от падежа, хозяйство от грабежа и дом благодатный от огня…

Утром и вечером, молясь на тусклого спасителя, Терёша твердит это незамысловатое прошение к богу. Михайле любо Клавдино наставление и Терёшино послушание.

Однажды Терёша читает по памяти Клавдии «канон» перед сном в присутствии Алексея Турки. Тот заливается смехом и, показывая на Терёшу заскорузлым пальцем, говорит Клавде:

— Ой, умру, ей-богу, умру! — надрывается, кашляя.

Терёша стоит в недоумении, опустив руки; он растерянно смотрит то на икону, то на Турку. Наконец Турка перестаёт смеяться