Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

медяки, слышались острые слова и ругательства. Иван был трезв, а денег у него не было, но сходил к приятелю Турке и с лёгкой руки занял у того два рубля. Потом он вернулся домой и сел играть. Ему повезло. Кучи медяков и серебрушек громоздились перед ним на столе. Копыто скоро «вылетел в трубу» и, тайком взяв у Дарьи целковый, начал отыгрываться и плутовать. Он бросил под стол две карты от перебора, сам же обнаружил их и начал обвинять Ивана в нечестности. Тот возмутился, зашумел. Игра, как и следовало ожидать в таких случаях, сменилась дракой. Иван полез на Копыта, Копыто схватил с верстака сапожный нож. Нож у него отняли и выбросили в окно. Тогда кто-то погасил лампу.

Зимогоры выбежали на улицу. Там поднялся крик. В изгороди затрещали колья. Иван на всякий случай нащупал под порогом топор и, не зажигая света, встал посреди избы. Копыто на улице впотьмах, размахивая колом, начал выхлёстывать рамы. Стёкла вместе с крестышами летели в избу и со звоном сыпались на пол, на стол, на верстак. Терёша проснулся, заревел. Дарья прижалась на печи за кожухом и, натянув на себя одеялишко, невнятно что-то бормотала.

— Бей мельче — собирать легче! — кричал Иван впотьмах, уснащая выкрики руганью.

Со звоном и треском вылетела последняя боковая оконница.

— Всё? Ну, держись, теперь моя очередь! — проговорил он дрожащим, не своим голосом и, вскочив на подоконник, с топором в руках выпрыгнул на улицу.

Хлюпанье кулаков, треск кольев, рёв и вдруг чей-то стон.

В это позднее время вея Попиха почивала крепким сном.

Лишь Вася Сухарь открыл окно в своей избе, прислушался и определил:

— Война около Ивановой избы, — и, широко зевая, закрыв окно, спрятался под тулуп к своей Степаше.

Когда всё стихло, Дарья в домотканной исподке, с распущенными волосами, слезла с печи и в темноте из-под окон услышала сдержанные голоса:

— Дышит ещё?

— Ну-ка, сволокём в избу.

Чтобы не наколоться босыми ногами на стёкла, Дарья обулась в опорки, зажгла лучину. Перепуганный Терёша в ужасе забился под лавку, плакал и сквозь слёзы твердил:

— Где тятя? Где тятя?..

— Леший унёс драться, — грубо буркнула мачеха и с горящей лучиной вышла в сени.

Навстречу ей трое зимогоров волоком тащили в избу избитого до потери сознания Ивана. Дарья осветила его лучиной и, взглянув на беспомощного, окровавленного мужа, сказала:

— Туда и дорога, не надо было соваться.

И кто знает, какие у неё тогда были думы и виды на будущую жизнь.

Ивана положили на осыпанный стёклами пол. На третий день брат Михайла съездил в село за фельдшером.

— Антонов огонь, лечить поздно, не выживет, — сказал фельдшер.

Так и случилось.

На этот раз урядник Доброштанов обошёлся без корысти. С зимогоров взятки гладки. Освидетельствовав труп, урядник, пыхтя, скрипел пером:

«…На лбу кровоподтёк величиною с медный пятак, в области сердца на груди — кровоподтёк от удара тупым орудием величиною три вершка в длину, два пальца лежачих в ширину; в задней части черепа незначительный пролом; кисть правой руки разбита совершенно, от коей начался антонов огонь и, развиваясь, пресек деятельность сердца…».

Круглым сиротой остался Терёша. Горько мачехе с пасынком, а пасынку-сироте с ней — и того горше. Жалели малютку соседи, но сами же и говорили, что из жалости шубы не сошьёшь и валенок не скатаешь. Жалость не грела и вызывала у Терёши одни лишь слёзы.

Бабы-соседки рассуждали:

— Стравит мачеха теперь своего пасынка, изморит, холодом изведёт.

К тётке, кривой Клавде, приступали:

— Взяла бы Терёшку к себе, пока заживо.

Может, и взяла бы его Клавдя, не каменное у неё сердце, как никак — тётка. Но Михайла отсоветовал:

— Не надо, пусть Дашка канителится, ей всё добро после Ваньки, досталось. А у меня свои девки замуж не выданы, Енька к женитьбе тянется, а там, глядишь, внучата, как солодяги после дождя, пойдут, куда нам лишний рот? А за Терёшкой мы и так со стороны посмотрим.

Дарьина соседка Агниша пятнадцать годов прожила со своим Мишей Петухом в сгнившей хибаре — окна с землёй вровень, дверь из избы прямо на улицу без сеней и крылечка.

Как схоронила Дарья Ивана, всю Попиху Агниша выбегала и, завидуя вдове, всюду вела разговор:

— Коротышке-то, смотрите, какое счастье подвалило. Году с мужем не жила, небрюхатой осталась — и всё имущество ей. Изба новая, Бурко, струмент сапожный. Возьмёт она теперь Копыта в приёмыши, а Терёшка им не ахти какая помеха. — И, разводя толстыми веснущатыми руками, Агниша вздыхала и твердила: — Вот счастье-то Дарье, на диво счастье…

И на самом деле, ни тоски, ни печали не было на сердце у Дарьи. Она даже для приличия не всплакнула на похоронах, а вернувшись домой, справила поминки со своим отцом и Копытом.

Были у Дарьи какие-то заветные думки. Хозяйством в Попихе она решила не заниматься. Полоски в полях, кулиги в пустырях — всё сдала деверю Михайле в аренду на три года, а деньги за аренду — тридцать рублей — чистоганом отвезла в Устье-Кубинское, на почте сдала на хранение.

Остатки ржи и ячменя сушила Дарья в печи, собираясь сушёное зерно везти на мельницу. Утром она открывала заслонку, надевала на Терёшины ручонки старые, истрёпанные рукавицы, подсаживала его на шесток и заставляла выгребать из печи, из всех щелей высохшее за ночь зерно. В печи поднималась пыль. Терёша, задыхаясь, кашлял, изнемогая, вылезал на шесток и плакал.

Грубоват был Копыто, но и тот сжалился над ребёнком, насадил сосновое помело на длинную палку и сказал Дарье:

— Не изгиляйся над сиротой, я сам выгребу.

Пинки, колотушки, подергушки за волосы часто вызывали у Терёши, слёзы, обиду и прививали ему злобу. Родной дом становился ему хуже чужого сарая. По утрам он перестал умываться, и мачеха на это не обращала внимания. На завтрак он искал себе где-нибудь завалявшуюся корку хлеба, а если не находилось хлебной корки, Терёша, не унывая, брал тупой нож-квашенник, отскабливал от стенок деревянной квашни присохшее тесто и ел. За это мачеха его не бранила: парень сыт, и квашня в чистоте. Днями он не бывал дома. Повадился к соседским ребятам и, босой, без штанишек, в одной длинной рубахе, бегал к ним. Больше всего тянуло его к Менуховым ребятишкам — к Серёге и Костьке. Мать у них была добрая: нередко от неё перепадали Терёше гороховые калачи и овсяные олашки. В Попихе не осталась без прозвища даже эта молчаливая, добросердечная женщина. Поп при крещении назвал её Анной, а попихинцы — «Свистулькой». Она была высокая и тощая, до замужества жила