Имперский повар 7 - Вадим Фарг

— это самый сильный наркотик. Лояльность стоит дороже сливок.

Достав горелку, я нажал кнопку пьезоподжига.

Ш-ш-ш!

Голубое пламя с рёвом вырвалось из сопла. Я направил огонь на сахар.

Кристаллы начали плавиться. Они кипели, пузырились, превращаясь в тёмную, янтарную карамель. Запах жжёного сахара смешался с ароматом лаванды. Это был запах уюта и опасности одновременно.

Через секунду карамель застыла стеклянной коркой.

— Смотрите, — я постучал ложкой по поверхности десерта. Раздался звонкий стук. — Внутри мягкость. Снаружи броня. Если ударить, то она сломается с хрустом.

Я ударил. Корка треснула, обнажив нежную кремовую начинку.

— Вот так мы вчера сломали «Синдикат», — сказал я, глядя на Свету. — Жёстко, быстро и с огоньком. А теперь давай накормим людей, пока они не начали задавать лишние вопросы.

Света вздохнула, закатила глаза, но забрала поднос.

— Ты сам себя разоришь, Белославов. Но чёрт с тобой. Выглядит аппетитно.

В зале была полная посадка.

Люди сидели за столиками, ели и смеялись. Никто из них не знал, что ещё двенадцать часов назад здесь лежали лицом в пол вооружённые головорезы, а по углам стояли бойцы имперской гвардии. Для них это было просто модное место, где вкусно кормят.

Я вышел в зал сам, помогая официантам разносить комплименты.

— Прошу, — я поставил рамекин перед пожилой дамой в шляпке. — Лавандовый крем-брюле. Для спокойствия души и радости сердца.

— Ох, спасибо, молодой человек! — она расцвела. — А правда, что вчера тут бандитов ловили? Соседка говорила, стрельба была.

— Что вы, мадам, — я улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой. — Это были съёмки. Мы снимали промо-ролик для нового шоу. Спецэффекты, актёры… Сами понимаете, телевидение любит драму.

— А-а-а! — протянула она, успокоенная. — Ну надо же! А выглядело так натурально.

— По-другому в нашем заведении и не бывает.

Я краем глаза заметил Эдуарда. Наш официант-шпион стоял в углу и с подозрением ковырял ложкой свой десерт. Он явно искал подвох. Может, яд? Или приворотное зелье?

Он отправил ложку в рот, зажмурился, ожидая удара… и расплылся в глупой улыбке. Вкусно. Против физики не попрёшь. Я видел, как он достал блокнотики быстро что-то черкнул. Наверняка донос Свечину, что-то типа:

«Объект подкупает население сахаром. Возможно, готовит выборы в Городскую думу. Рекомендую проверить поставки тростника».

Идиот. Но полезный идиот.

Вечер шёл своим чередом. Напряжение потихоньку отпускало. Касса звенела, люди улыбались, Света перестала хмуриться и даже начала шутить с барменом. Казалось, буря миновала.

Дзынь-дзынь!

Колокольчик над входной дверью звякнул, но как-то иначе. Тяжелее и тревожнее. Разговоры в зале стихли. Словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум. В дверях стоял человек. На нём была ливрея. Тёмно-синяя, с серебряным позументом. На груди герб. Двуглавый орёл, держащий в лапах меч и молнию.

Герб дома Яровых.

Курьер (ну а кто ещё?) обвёл зал ледяным взглядом, который, казалось, мог заморозить суп в тарелках, и направился прямо к барной стойке, где стоял я.

Лейла, увидев его, побледнела и сделала шаг назад, прячась за кофемашину. Захар, который вышел из кухни подышать, напрягся и положил руку на пояс, где у него висел тесак (исключительно для кулинарных целей, конечно).

Курьер подошёл ко мне. Он был высоким, худым и абсолютно бесстрастным.

— Господин Белославов? — голос у него был скрипучий.

— Он самый.

Курьер поставил на стойку деревянный ящик. Небольшой, из тёмного морёного дуба.

— Вам посылка. Лично от Его Сиятельства графа Всеволода Ярового.

В зале повисла мёртвая тишина. Даже музыка, казалось, перестала играть. Имя графа в этом городе произносили шёпотом. Получить от него посылку публично — это была чёрная метка или знак высшей милости. Третьего не дано.

— Спасибо, — я постарался, чтобы голос звучал ровно.

Курьер коротко поклонился, развернулся на каблуках и вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона.

Все смотрели на ящик. Света замерла с планшетом в руках. Эдуард вытянул шею так, что стал похож на гуся.

Я медленно сдвинул крышку.

Внутри, на подложке из древесной стружки, лежала бутылка вина. Старая, покрытая вековой пылью. Этикетка пожелтела, но год был виден отчётливо. Очень старое. Очень дорогое. И очень красное.

Сверху лежала записка. Плотная кремовая бумага, гербовая печать.

'Сладкое вредно для зубов, Игорь. Особенно в таких количествах. Выпейте вина. Оно терпкое, как и последствия ваших игр.

p.s. Счёт за уборку мусора я пришлю позже. Не подавитесь'.

Я перечитал записку дважды.

«Уборка мусора». Он имел в виду арест «Синдиката». Граф напоминал мне, что я теперь его должник. И этот долг нельзя будет отдать крем-брюле или пахлавой. Он выставит счёт, когда я буду меньше всего этого ждать. И сумма будет неподъёмной. Возможно, ценой станет моя свобода. Или ресторан. Или жизнь.

Я поднял глаза. Весь зал смотрел на меня. Десятки глаз. Они ждали реакции. Если я испугаюсь, то поползут слухи, что Белославов в опале. Что дни «Империи Вкуса» сочтены.

Не дождётесь.

Я резко выпрямился и поднял бутылку над головой, словно кубок.

— Друзья! — мой голос звучал уверенно и громко. — У нас великая честь! Граф Яровой лично поздравил нас с успешным открытием и прислал бутылку из своей личной коллекции!

По залу пронёсся вздох изумления.

— Это знак высокого доверия! — продолжал я. — Граф ценит честный вкус и поддерживает наше начинание!

Я повернулся к бармену.

— Штопор! И бокалы всем гостям!

— Всем? — прошептал бармен, глядя на бутылку как на святыню. — Шеф, это вино стоит как моя почка…

— Разливай! — приказал я. — По глотку каждому. Мы пьём за здоровье графа и за процветание нашего города!

Бармен дрожащими руками открыл бутылку. Густой, насыщенный аромат старого винограда и дубовой бочки наполнил воздух.

Вино разлили по бокалам. Его хватило ровно на всех, по чуть-чуть.

— За графа! — крикнул я, поднимая свой бокал.

— За графа! — нестройно, но с энтузиазмом отозвался зал.

Люди пили, цокали языками, обсуждали вкус. Они были в восторге. Бесплатный десерт, теперь коллекционное вино от самого правителя города… Какой прекрасный вечер!

Я сделал глоток.

Вино было великолепным. Бархатистым, сложным, с нотками вишни и табака. Но послевкусие у него было горьким.

Света подошла ко мне. Она была бледной.

— Ты видел записку? — спросила она одними губами.

— Видел.

— Что там?

— Намёк на то, что мы ходим по очень тонкому льду, Света.

— И ты решил превратить угрозу