Rucciя - Шамиль Идиатуллин

– Нормально, – выдавил из себя Володя, лихорадочно соображая, что делать: бесхитростно брать по приезде Летфуллина за кадык или работать всю газету по стандартному варианту.

– С газетами у них на мази, – продолжал тем временем Придорогин. – А как иначе, орлы ведь все, монстры. Ходит какой-то козел, Куликов, понимаешь, представляется чекистом, хрень какую-то несет, а газетчики об этом соседям стучат. Скажи мне, дорогой товарищ капитан, кто такой Куликов?

Володе совсем поплохело. Куликов был последним дежурным псевдонимом оперативного прикрытия татарского КГБ. Евсютин, например, общался под этим псевдонимом с несколькими своими конфидентами, в том числе с Летфуллиным. Псевдоним действовал в течение нескольких последних лет и был отменен буквально неделю назад – потому что до руководства дошла информация о том, что «Петр Куликов» стал персонажем, знакомым слишком большому количеству людей – а они имели обыкновение встречаться, при встречах разговаривать, в том числе и про общих знакомых.

Теперь сотрудник Петр Куликов числился уволенным из органов – так полагалось отвечать на все ненужные телефонные звонки. Правда, новый псевдоним пока не был утвержден, так что резервное удостоверение, лежавшее у Володи в пиджаке, было выписано на Куликова – под этой фамилией он и билет покупал. Но говорить об этом Придорогину Евсютин не собирался – чтобы и в самом деле не нарваться на какой-нибудь страшный японский удар. Да, говорить, похоже, и смысла не было. Придорогин лукаво посмотрел на казанца, несолидно хихикнул и неожиданно спросил:

– Ты про Уткина что думаешь?

Уткин был председателем республиканского КГБ.

– Только хорошее и только в нерабочее время, – осмелев, сказал Володя.

Президент на секунду замер, потом рассмеялся и одобрительно хлопнул Евсютина по плечу:

– Опять молодец.

Что-то часто меня сегодня хвалят. Не к добру, отметил Володя, с трудом сохранив равновесие.

– Олег Игоревич, простите старого дурака, но время поджимает, – неожиданно встрял Василий Ефимович.

– Да, спасибо, – бегло взглянув на правое запястье, сказал президент. – Мы уже заканчиваем. Значит, Володя, штука такая. У вас творится черт-те что. Ты это видишь изнутри, я со стороны. Кому лучше, только патологоанатом скажет. Магдиев обурел, по ментам стреляет, оружие какое-то нашел, которого еще у армии нет. Если честно, мне это как бы надоело. Я даю татарским друзьям неделю. Дорога им жизнь и их чешские виллы – тогда они найдут способ выбраться из сраки, в какую себя и нас загнали. А если у них крюк совсем упал – тем хуже для них. На следующей неделе я ввожу в Татарии чрезвычайное положение.

Володя коротко вздохнул.

– Не одобряешь? – зло спросил Придорогин.

Евсютин пожал плечами.

– Володя, милый. Иначе никак. Мне насрать на этих козлов, пока они потихоньку воруют и зелеными флагами машут. Но дело ведь до оружия дошло. Второй Чечни мне не надо. Я с первой-то еле справился, и то до сих пор икается до рвоты. А тут ведь Чечня в центре России – ты себе такое представляешь? Вот и не дай им бог. Я их научу Родину любить. И это будет наша Родина. Помнишь, «За нашу победу?» – или ты маленький был? Ну, ты понял. Будут пить, знаю я, им никакой Аллах не мешает, когда хочется. Будут. И за нашу именно.

Но вот эту неделю мне нужно точно знать, что происходит. И видишь, какая зараза, верить уже никому нельзя. Булкин везде татар насажал, а русских купил. Почему у вас до сих пор КГБ, а не УФСБ? Потому что Уткин такой хитро-желтый. Для Москвы он начальник управления, для Казани – председатель комитета, член правительства, что ты. Всех купили. Но тебя ведь не купили? – Придорогин посмотрел на Евсютина.

Евсютин снова пожал плечами.

– Не купили, я знаю. – Придорогин помолчал, потом продолжил: – Значит, Володя, тебе ехать пора, и так из-за нас ребят на собрании третий час мурыжат без света. Фимыч, они там что, кино смотрят?

– Да не первое уже, наверное, Олег Игорич, – посмотрев на часы, сказал Василий Ефимович. – Я попросил программку часа на три подобрать, это вся существенная оперативная съемка последнего полугодия. С докладами часов пять будет.

– Фимыч, ведь ни в кого верить нельзя, только в тебя – да в жену, и то от дурости, – с удовольствием сказал Придорогин. Потом всем корпусом развернулся к Евсютину:

– Володя. Ты сейчас на острие атаки. Не скажу, что от тебя зависит все. Но от тебя зависит почти все. Россия от тебя зависит, Володя, – сказал Придорогин, вставая и протягивая руку. – Ты это понял?

– Я все понял, Олег Иванович, – ответил Евсютин, отвечая на пожатие и машинально отмечая, что оно все такое же крепкое.

– Ты меня не подведешь?

«Говно вопрос», жутко захотелось сказать Володе. Последние несколько минут он холодел от восторга и сладкого ужаса, прикидывая открывающиеся перспективы. С неба по веревочной лесенке спустился добрый боженька, который вынул из складок хламиды, или в чем там боженьки ходят, билет в рай, и сказал: он твой. И умирать для этого совсем необязательно. Евсютин никогда особенно не увлекался историей, но из читанного в юности Пикуля, без которого тогда было никак, смутно помнил, что стать фаворитом императрицы в смутное время оказывалось совсем несложно. Сегодня на пикулевские сюжеты рассчитывать не приходилось: время уже года три как не считалось смутным, Придорогин сроду не был императрицей, и, наверное, уже не будет, – а сам Володя еще в ранней студенческой юности сообразил, что не обладает ни особым экстерьером, ни изощренным умом. Просто чудо случилось, масть легла. Легла так, что открыла серенькому капитану забитой спецслужбы дорогу… Куда именно, Евсютин не решался представить. Да и чего там было представлять – ему, как молодому из песенки для фильма «Цирк», открылась дорога по направлению «Везде». И ничего для этого не требовалось – только исполнять свой долг и, может, немножко держать нос по ветру, дующему из московского, а не казанского кремля. Причем опасности простыть на этом ветру не было никакой: нынешняя смута откровенно относилась к быстротекущим и была обречена на быстрое подавление. И еще ничего не сделав, Володя неведомо для всех стал фигурой повыше всего регионального начальства. Он стал Офицером, Которого Знает Президент. А через пару-тройку недель ему предстояло превратиться – ну, не в спасителя России (этой должности суждено оставаться вакантной во веки веков, аминь) – но Личным Представителем Президента. Неважно в каком качестве – да в любом, хоть помощника ассенизатора. Это не впадло, если ассенизатор – Придорогин. Что будет дальше, прикидывать было страшно до истерики. Но будем считать котлеты по мере появления мух. К слову о том, что вопрос – говно.

– Я не подведу, – сказал Евсютин.

Две секунды Придорогин не выпускал руки капитана, глядя тому в лицо. Потом хлопнул левой рукой Володю по плечу и серьезно сообщил:

– Ты уяснил, конечно, что весь день сегодня провел на собрании. Василий Ефимыч тебя вкратце с основными тезисами докладов познакомит, на всякий пожарный. О том, что конкретно тебе делать и как выходить на связь, он тоже расскажет. Рад был знакомству, капитан. Счастливо.

Володя мотнул головой, надеясь, что это у него получилось не слишком по-белогвардейски, и направился к улыбавшемуся у двери Фимычу. Что говорить, он просто не знал. На пороге Евсютин затоптался, придумывая, как бы поизысканнее попрощаться. Придорогин, с интересом наблюдавший за его эволюциями, опередил:

– Я всегда знал, что контрразведка круче разведки. Я когда капитаном был, щеки «Сашей» смазывал, а все коллеги завидовали, потому что им по должности «Шипр» полагался. А тут что, «Эгоист»?

– «Фаренгейт», – мрачно ответил Володя, мысленно проклиная всю Удмуртскую Республику с ее бескрайними просторами, Калашниковыми и «Тополями-М».

– Я ж говорю, молодец, – с удовольствием сказал Придорогин.

– Счастливо вам, Олег Игоревич, – буркнул Евсютин, чувствуя, что уши вспыхнули как рубиновые звезды Кремля, и юркнул в любезно открытый Фимычем проем.

3

Только вырастет новый мальчик

за меня, гада, воеать.

Казань.

29 мая

Вольно Бернесу было петь про Константина, который тихим голосом поет (ба-пум-ба-пум-ба-пум-ба). Константины повывелись с тех пор вместе с семиструнными гитарами. У шестиструнки требования пожестче. Если мужская компания, то с гоготом «Дембеля» и «По тундре». Если смешанная – макаровский «Костер», или «Осень» ДДТ – благо, на блатных аккордах. (Про репертуар женских компаний не знаю, не скажу. Да и негоже лилиям петь, темперамент не тот. Хотя это уже сексизм. Не, просто дамы умнее и прагматичнее – и времени на инфантильную туфту не тратят. Всякая женщина изначально взрослее всякого мужука, хоть ей даже двенадцать, а ему – сорок пять.)