Тренер Култи - Мариана Запата

ее расслабить, но это не помогло. Руки затряслись, стоило только вспомнить взгляд папы.

К черту.

Я пыталась. Честно, я пыталась взять себя в руки. Изо всех сил. Но я редко так быстро слетала с катушек. Обычно я оставалась спокойной и понимала, когда гневу есть место, а когда нет.

Но не сейчас.

Я шагнула вперед.

– Я его…

Как настоящий друг, Харлоу не стала меня останавливать – понимала, что толку от этого мало. Она сама всегда была готова броситься на защиту родных и близких, потому что знала: их нельзя обижать. Уже потом, оглядываясь на этот момент, я вспоминала, что она специально дала мне возможность разобраться с ситуацией самостоятельно, хотя у нее тоже имелось желание вступиться за папину гордость.

– Только не бей его у всех на глазах! – крикнула Харлоу, когда я решительно направилась к… я сама не знала куда. Только понимала, что мне нужно найти это немецкое шайзе.

К тому времени, как я заметила его и стремительно подошла, я достаточно успокоилась и вспомнила, что его нельзя бить. Еще я вспомнила, что нельзя называть его Фюрером и прочими подобными словами, которые потенциально могли бы навлечь на меня неприятности. К счастью, на ногах я хорошо соображала.

Новая цель: натянуть ему глаз на жопу, не нарвавшись на неприятности.

Мысленно «стянув с себя ползунки», я швырнула их на пол. Пошел бы этот урод на хрен. Были бы у меня серьги, я бы тоже сняла их и отдала Харлоу.

Колотящееся сердце и трясущиеся руки только подливали масла в огонь.

Я нашла Култи.

Он просто стоял в стороне, никого не трогал и листал папку с заметками. Высокий и мрачный, он даже не заметил, что оскорбил самого важного для меня человека.

Я даже не задумывалась, кто нас увидит: в данный момент мне абсолютно насрать.

«Не наезжай на него напрямую».

«Не оскорбляй и тем более не называй Фюрером».

Но в эту секунду мне было плевать на титулы стоящего передо мной человека. В первую очередь он был мудаком с мерзотным характером, который совершил немыслимое. Ладно, когда он гнал на меня и моих сокомандниц. Это одно. Но он обидел моего папу, а это я терпеть не намерена.

– Эй, – рявкнула я, как только подошла достаточно близко.

Он даже бровью не повел.

– Эй, сарделька немецкая! – Я что, сказала это вслух?

Когда немецкая сарделька все же поднял голову, я поняла: да, сказала. Ну, могло быть и хуже, конечно, но теперь отступать уже поздно.

– Ты это мне? – переспросил он.

Я сосредоточилась на дрожащих от напряжения руках, на гневе, горящем в груди, и ответила:

– Да, тебе. Я все понимаю, тебе плевать на успехи команды, ты не собираешься нам помогать. Хрен с тобой, здоровяк. Хочешь вякать на нас, хотя не имеешь никакого права говорить, кому что можно и нельзя делать? – Я красноречиво взглянула на него, как бы напоминая о том, что я для него сделала. Лицемер сраный. – Пожалуйста. Груби нам сколько угодно, переживем. Уж я точно по ночам плакать не буду. Но не смей так обращаться с фанатами. Уж не знаю, какие порядки в твоих командах, но мы здесь относимся к людям с уважением и благодарностью. Неважно, попросят у тебя расписаться на фотке или на заднице, – берешь и выполняешь их просьбу с улыбкой. И уж тем более никто не давал тебе права грубить моему отцу. Он был готов землю за тобой целовать, настолько от тебя фанател, и ты посмел ему нагрубить? Боже! Все знают, что противник из тебя отвратительный, но вот уж не думала, что ты такой урод даже с людьми, которые поддерживают твою карьеру.

Рядом кто-то задыхался. Подозреваю, что я.

– Он просто хотел с тобой встретиться и, не знаю, сфотографироваться, чтобы потом хвастаться перед друзьями. Мой папа – лучший человек на планете, и он несколько недель только и мечтал о том, чтобы с тобой познакомиться. А в итоге ушел расстроенным и разочарованным, так что спасибо тебе большое, слышишь, ты, просроченнный тортик «Шварцвальд»![12]Надеюсь, когда к тебе подойдут в следующий раз, ты уделишь человеку две минуты своего драгоценного времени, которые он потом будет целый год вспоминать.

Профессор кислых щей, черт тебя дери.

Ладно, последнее я вслух не сказала, но подумала.

Еще подумала ткнуть ему под нос средними пальцами с обеих рук, но сдержалась.

Руки сами собой сжались в кулаки, и я стиснула зубы, глядя на него в гробовом молчании.

Я думала, что выговорилась, но потом он моргнул, и его глаза вдруг напомнили мне позднюю осень в Нью-Гемпшире, где я однажды играла, и внутри ожила тринадцатилетняя девочка – та самая, что боготворила этого человека и считала его самым лучшим на свете.

Она ожила – и умерла, не прошло и секунды. А из ее пепла восстала Сэл, которая понимала, что с годами люди меняются. Взрослая женщина, которой насрать на Райнера Култи. Не он сидел на моих тренировках и играх. Не он переживал из-за моих травм, и не он дразнил меня, пока я восстанавливалась. В своем сердце я хранила людей, которых любила и уважала, которые заслужили мою заботу и преданность.

Райнер Култи ничего для меня не значил. Когда-то давно он вдохновил меня, это правда; но не он помог воплотить мою мечту в жизнь.

– Я понимаю, на этом поле никто не сравнится с вашим величием, мистер Култи, – с максимальным сарказмом сказала я. – Но для меня папа – это святое. И когда ты в следующий раз расстроишь кого-нибудь своим наплевательским отношением – это будет чей-то отец, или мать, или брат, или сестра, или дочь, или сын. Подумай об этом.

Гребаный братвурст[13].

Ответа не было, – к счастью, я его и не ожидала. И хорошо: все равно я сильно сомневалась, что от этого равнодушного пофигиста можно добиться хоть каких-нибудь искренних извинений.

Я не успокоилась даже несколько часов спустя, когда я таскала тачку с камнями и чуть ли не надрывалась от боли в плечах. Все равно бесилась, и если бы не сорвала плакаты с Култи еще десять лет назад, то посрывала бы их сегодня с воплем, которому позавидовала бы Зена – королева воинов[14]. Никто меня не останавливал, когда я ушла с тренировки, на ходу собрав вещи. Даже Гарднер просто стоял и смотрел, впечатленный моей тирадой.

Ну, уже что-то. Раз Гарднер не злился – из команды меня не выгонят.

По крайней мере, я на