Ведьма с Портобелло - Пауло Коэльо

– Чему же я стану их учить? Танцу или каллигра­фии?

– Тем и другим ты уже владеешь в совершенстве. Ты должна учить тому, чего не знаешь сама. Тому, что Мать захочет явить людям через твое посредство.

Она взглянула на меня как на полоумную.

– Да– Да, – настойчиво сказала я. – Как ты дума­ешь, зачем я попросила тебя поднять руки и глубоко вздохнуть? Чтобы ты подумала – мне ведомо нечто такое, чего ты не знаешь. Но это не так: это был все­го лишь способ вывести тебя за пределы привычного мира. Я не прошу тебя благодарить Мать, твердить о том, какие чудеса Она творит, говорить, как среди пляшущих языков пламени возникает Ее дивный лик. Я попросила лишь сделать бессмысленное и нелепое движение – поднять руки, сосредоточиться на огонь­ке свечи. И этого достаточно. Достаточно при каждой возможности, при каждом удобном случае делать не­что такое, что не согласуется с действительностью, окружающей нас.

Когда ты начнешь придумывать для своего ученика ритуалы, ты почувствуешь – кто-то ведет тебя. И тогда начнется ученичество – так говорил мой учитель. За­хочешь прислушаться к моим словам – хорошо. Не за­хочешь – продолжай жить, как жила, как живешь сей­час. И в конце концов начнешь биться головой о стену, чье имя «неудовлетворение».

Я вызвала такси, мы еще немного поболтали о пу­стяках вроде моды и мужчин, и Афина уехала. Я была совершенно убеждена в том, что она послушается меня, ибо не тот это был человек, чтобы не принять вызов.

– Учи людей быть разными! Больше ничего и не нужно! – крикнула я вслед удалявшейся машине.

Это называется – «радость». Ибо счастье – доволь­ствоваться тем, что у тебя уже есть, будь то любовь, ре­бенок, работа. Но не для такой жизни появились на свет Афина и я.

Хирон Райан, журналист

Само собой разумеется, я не мог позволить себе влюбиться. Была женщина, которая меня любила, которая меня дополняла, которая делила со мной мгновения горести, часы радости.

Все, что происходило в Сибиу, было лишь дорожным приключением: так бывало со мной и раньше, когда я уезжал. Люди, выходя за пределы своего привычного мира, когда все предрассудки и препоны остаются по­зади, испытывают тягу к новым, острым ощущениям.

Сразу же по возвращении в Англию я заявил, что сни­мать документальный фильм о графе Дракуле как об исто­рической личности – это полнейшая чушь, построенная на том, что некий полоумный ирландец сумел создать омер­зительный образ Трансильвании – красивейшего уголка планеты. Слова мои ни в малейшей степени не могли по­нравиться продюсерам, но мне в ту пору уже не было ника­кого дела до их мнения – с телевидения я сразу же ушел и поступил работать в одну из крупнейших в мире газет.

И вскоре понял, что хочу снова увидеться с Афиной.

Позвонил, предложил встретиться. Она согласилась, сказав, что хочет поводить меня по Лондону.

…Мы садимся в первый же автобус, который подхо­дит к остановке, и не спрашиваем, по какому маршруту он движется. Выбираем наугад какую-то женщину и до­говариваемся, что выйдем там же, где она. И вот оказы­ваемся в Темпле, проходим мимо нищего, который про­сит у нас милостыни. Но мы не подаем и идем дальше, слыша, как он поносит нас, и сознавая, что это – всего лишь способ общения.

Мы увидели, как кто-то пытается сломать телефон­ную будку; я хотел позвать полицию, но Афина не по­зволила: быть может, этот «кто-то» только что порвал со своей возлюбленной и нуждается в том, чтобы вы­плеснуть переполняющие его чувства. А быть может, ему не с кем перемолвиться словом и он не желает тер­петь унижения, слушая, как другие звонят, чтобы по­говорить о делах или о любви.

Потом она приказала мне закрыть глаза и точно опи­сать нашу одежду. К моему удивлению, я сумел верно назвать лишь несколько деталей.

Потом спросила, что лежит на моем письменном столе.

– Груда бумаг, которые мне лень разложить по по­рядку.

– А тебе не приходило в голову, что эти бумаги – живые, что они что-то чувствуют, о чем-то просят и что-то хотят рассказать? Мне кажется, ты не уделяешь жизни внимания, которого она заслуживает.

Я пообещал, что, когда завтра приду в редакцию, огляжу все, что находится в моем кабинете.

Супруги-иностранцы с развернутой картой в руках спрашивают, как пройти к такому-то памятнику. Афи­на объясняет – очень четко и подробно, но…

– Да ты же послала их в противоположную сто­рону!

– Это не имеет ни малейшего значения. Они заблу­дятся – и это наилучший способ найти что-нибудь ин­тересное. Постарайся сделать усилие и заполнить свою жизнь хоть малой толикой фантазии. У нас над голо­вами – небо, и человечество, рассматривая его на про­тяжении тысячелетий, дало ему множество разумных объяснений. Забудь все, что ты знаешь о звездах, и тог­да они снова превратятся в ангелов, или в детей, ста­нут тем, во что тебе хочется верить в данную минуту. И, знаешь, это не сделает тебя глупей, чем ты есть. Это всего лишь игра, но она способна сделать твою жизнь богаче.

Наутро, придя в редакцию, я тщательно разложил каждую бумажку, словно это было послание, адресо­ванное мне лично, а не представляемому мною учреж­дению. В полдень поговорил с секретарем редакции и предложил написать очерк о Богине, которой поклоня­ются цыгане. Идею одобрили, и меня командировали в «цыганскую Мекку» – в Сент-Мари-де-ла-Мер.

Звучит невероятно, но Афина не выразила ни малей­шего желания отправиться вместе со мной. Сообщила, что ее друг – тот самый липовый полицейский, кото­рым она прикрывалась, чтобы держать меня на рассто­янии, – будет не очень-то доволен, если узнает, что она уехала с другим мужчиной.

– Но ведь ты обещала матери отвезти святой юбку!

– Обещала, но в том случае, если мне будет по до­роге. Но городок – совсем в другой стороне. Когда-ни­будь буду ехать мимо и тогда исполню этот обет.

В следующее воскресенье ей надо было возвращаться в Дубай, и потому она с сыном отправилась в Шотлан­дию, чтобы повидать ту женщину, которую мы видели в ресторане бухарестского отеля. Я-то никакой женщины не помнил и решил, что она – такой же плод ее вооб­ражения, как и возлюбленный из Скотланд-Ярда. Отго­ворка, не более того. Однако настаивать не стал, хоть и почувствовал укол ревности – она предпочла мне дру­гого человека.

Меня самого удивило это чувство. И я подумал, что, если придется лететь на Ближний Восток писать статью о том буме недвижимости, про который рассказали мне ре­бята из экономического отдела, я засяду за книги и изучу все, что касается земли, промышленности, нефти, полити­ки, – если это поможет мне сблизиться с Афиной.

А статья про Сент-Мари-де-ла-Мер получилась пре­красная. По легенде святая Сара была цыганкой и жила в маленьком приморском городке, когда вместе с теми, кто бежал от преследований римлян, появилась там тетка Иисуса, Мария-Саломея. Сара помогла им, а по­том обратилась в христианство.

Мне удалось побывать на празднестве и увидеть, как мощи обеих женщин, похороненных под алтарем, были извлечены из раки и подняты над пестрой, яркой, шумной многолюдной толпой, прибывшей сюда со всей Европы. Затем статую Сары, обернутую красивыми по­крывалами, вынесли из ее святилища рядом с церко­вью – Ватикан ведь так никогда и не канонизировал ее – и по улочкам, засыпанным розами, доставили на берег моря. Четверо цыган в своих традиционных ко­стюмах помещают реликвии в украшенную цветами лодку, входят в воду, повторяя сцену появления бегле­цов и их встречу с Сарой. Затем гремит музыка, звучат песни, храбрецы демонстрируют свою удаль перед бы­ком.

Местный историк Антуан Локадур сообщил мне ин­тереснейшие сведения о Женском Божестве. Я отпра­вил в Дубай две страницы, написанные для туристиче­ского раздела нашей газеты. В ответ получил краткое и учтивое письмо, где, кроме благодарности за внимание, не было ничего.

Что ж, по крайней мере, подтвердилось, что адрес верен.

Антуан Локадур, 74 года, историк

Cару нетрудно идентифици­ровать как одну из многочисленных Черных Приснодев, встречающихся в мире. Сара-Кали, согласно преданию, происходила из знатного рода и владела тайнами мира. Насколько я понимаю, она является одним из многих воплощений Великой Матери, или Богини Творения.

И меня нисколько не удивляет, что все большее чис­ло людей проявляет интерес к языческим верованиям. Отчего это происходит? Оттого, что Бог-Отец всегда ассоциируется с жесткой упорядоченностью культа. Богиня-Мать, напротив, ставит любовь превыше всех известных нам запретов и табу.

Этот феномен далеко не нов: как только религия ужесточает свои нормы, множество людей устремляют­ся на поиски большей свободы в осуществлении духов­ных контактов. Так произошло и в Средние века, когда католическая церковь ограничилась взиманием десятины и возведением роскошных монастырей, и, как реак­ция на это, возникло явление, именуемое «колдовство». С ним вели жестокую борьбу, однако выкорчевать до конца так и не смогли, и оно оставалось живо на про­тяжении веков.