Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Все дети приближаются к храму с чувством собственной малости, которое жрецы месят и мнут, как глину, придавая ему форму странного примирения-с-ужасом, чем и является религиозное поклонение, чувство обожания чего-то слишком страшного, чтобы с ним смириться, слишком древнего для безоговорочного принятия. Когда Сорвил размышлял о мире, лежащем за пределами видения, ему представлялись бесчисленные тысячи душ, болтающихся на истертых нитях над зияющей чернотой Края, тени, колышущиеся внизу, древние, своенравные Боги, равнодушные, подобно рептилиям, и все покрывающие узоры, столь древние, что в глазах людишек они могли показаться только безумием.

И самой древней, самой безжалостной была ужасная ПраМатерь.

Так она и звалась: детским кошмаром.

Каково оказаться меж ними! Ятвер и аспект-император… Боги и Демоны. Как его затянуло в эти огромные жернова? Ничего удивительного, что ему больше всего хотелось сбежать от грохота Великого Похода! Неудивительно, что мерное покачивание в седле на его пони, Упрямце, обещало какое-то спасение.

Однажды ночью он осторожно изложил этот вопрос Цоронге и его приближенным, стараясь не проявлять собственный жгучий интерес. Огонь, естественно, разводить было нельзя, поэтому они сидели плечом к плечу, повернувшись на юг, глядя то на усыпанный звездами небосклон, то на свои руки: короли и принцы земель усмиренных, но не полностью завоеванных Новой Империей, тоскующие по родным домам, оставшимся далеко за ночным горизонтом. Оботегва скромно сидел позади них, переводя фразы в случае надобности. Если что-то и толкало Сорвила продвигаться скорее в лингвистических штудиях с Эскелесом – это желание снять бремя собственной глупости с плеч старого мудрого облигата.

Они говорили о предчувствиях и предзнаменованиях, знаках, которые все больше очерняли аспект-императора, особенно об упорной засухе. Чарампа больше других был уверен, что гибель династии Анасуримборов неизбежна.

– Стремятся захватить больше, чем способны удержать! Какая самонадеянность! Разве это может пройти безнаказанным, я спрашиваю? Я вас спрашиваю!

Цинь вроде бы соглашался, но, как всегда, никто не мог понять мнение тинурита – была ли его улыбка по этому вопросу ироничной или нет. Цоронга был настроен скептически.

– Что случится, – отважился, наконец, Сорвил, – если мы обманем ожидания Богов просто потому, что не понимаем, чего они требуют?

– Ка сирку алломан… – начал монотонно говорить Оботегва за его спиной.

– Нас ждут вечные муки, – отозвался Цинь. – Богов не заботят наши оправдания.

– Нет, – рявкнул Цоронга, опережая Чарампу, который так и рвался ответить. – Только если нам не удастся воздать должную честь нашим предкам. Небеса похожи на дворцы. И не всем нужно разрешение повелителя на вход.

– П-ф-ф, – громко фыркнул Чарампа, пытаясь отомстить как за то, что его перебили, так и за все остальное. – Я думал, что зеумы более рассудительны, чтобы поверить в эту инритийскую чепуху!

– Нет, это не чепуха. Традиция чествования предков гораздо древнее Тысячи Храмов. А вы, Цини, видно, совсем глупы…

Цоронга обернулся к юному королю Сакарпа.

– Род переживает смерть. Не позволяй этому глупцу убеждать тебя в ином.

– Да… – ответил Сорвил, чутко прислушиваясь к сказанному.

Вот что значит быть покоренным народом: приходится обращаться к чуждым верованиям чужеземцев.

– Но если… если твой род проклят?

Наследный принц оценивающе посмотрел на него.

– Тремпе ус мар… Тогда нужно сделать все, что в наших силах, чтобы узнать, чего хотят Боги. Все.

Хоть Цоронга и не выставлял напоказ свою набожность, Сорвил знал по предыдущим разговорам, что у зеумов был совершенно другой способ понимания мира, не столько через постижение жизни и смерти, сколько через познание себя, что делало их порой похожими на фанатиков. Даже в переводе Оботегвы проявлялись эти особенности: зеумы употребляли два варианта одного и того же слова, когда говорили о жизни и смерти, слова, которое в грубом приближении можно было перевести, как «малая жизнь» и «большая жизнь», обозначая последним смерть.

– А иначе?

Наследный принц взглянул на Сорвила, словно что-то искал.

Основания для веры?

– Иначе мы проиграем.

Утром Мир кажется больше, а люди – меньше. Земля сжималась под восходящим солнцем, ослепительно-белым, отчего казалось, что люди проснулись в самом начале сотворения мира. Поднятые руки прикрывали глаза. Горбы изломленной травы отбрасывали проволочно-черные тени.

Сорвил вырос в этой стране; ее след глубоко отпечатался в душе, так глубоко, что стоило просто взглянуть, и она будто подхватывала его, давая опору душе. До сих пор при мысли о том, насколько далеко они забрались за Край, у него кружилась голова. Он, конечно, был образован и потому знал, чем являлся Край: северной оконечностью владычества Сакарпа, а не гранью, за которой повседневная реальность скатывалась в ночной кошмар. Но предрассудки черни имели особенность подниматься вверх, пропитывая представления более образованной знати. Невзирая на учения наставников, в воображении Сорвила Край оставался некой нравственной границей, чертой, отмечающей угасание добра и накопление злых сил. У него перехватывало дыхание при мысли о расстоянии, отделявшем от его священного города. И совсем неотступным было убеждение, что пытаться преодолеть такое расстояние столь небольшим отрядом – сущее безумие.

Если что-то и могло заглушить эти тревоги, то лишь нарастающее уважение к капитану Харниласу. Поначалу Сорвил не был столь высокого мнения о старом Харни. Подобно многим другим сционам, он старался вызвать в себе ненависть к этому человеку, если не к личности, то к должности его. Унижая других, люди самовозвышаются, но могущество аспект-императора было столь велико, а слава и сила Кидрухила настолько очевидны, что оставалось делать объектом презрения незначительных начальников вроде Харниласа.

Но Капитан ничего бы собой не представлял, если бы не был чертовски хорошо подкован в стратегии и тактике. Резкий. Вечно заросший, хоть он и брился, подобно многим своим нансурским землякам. Там, где лицо его не пересекали морщины, оно было сплошь испещрено шрамами, словно он был клеймен, но тавро виднелось каждый раз иное, в зависимости от освещения. Его явно не заботило, что о нем думают подчиненные, и они волей-неволей почитали его.

– В Зеуме, – как-то сказал Цоронга, – мы называем таких людей нукбару… каменщиками… камнерезами.

После того как Оботегва закончил переводить эту фразу, Наследный принц указал на возглавляющего их маленькую колонну:

– Таких, как наш капитан.

Когда Сорвил поинтересовался, почему, Цоронга, улыбнувшись, сказал:

– Чтобы резать камень, нужно быть тверже камня.

– Или умнее, – добавил Эскелес.

По пути беседы то оживлялись, то смолкали. Порой все принимались громко болтать, будто женщины по дороге домой из храма. Иногда ехали в полной тишине, и непрерывный шум ветра нарушался лишь неровной поступью пони. Чаще же всего разговоры вспыхивали в одном месте и как бы перелетали дальше по цепочке, словно живой дух витал между людьми, облекая мысли одного за другим в слова.

Наутро десятого дня они погрузились в молчание и продолжали так ехать довольно долго.

Перед обедом заметили следы оленей и какие-то широкие разливы на дальних белесых полях. Они доехали до них только под вечер: всадники, вытянувшись узкой колонной, прокладывали путь по долине, побитой тысячами копыт.

Сорвил бранил себя за глупость, испытав огромное облегчение.

Следующий день начался так же, как предыдущие. Оленьи следы вели по дуге на юг, напоминая отпечаток кривого ятагана на траве, но протянувшийся до самого горизонта. Сционы двигались цепочкой посередине этого широкого следа, и тишину нарушало лишь бряцанье оружия и редкие, отрывочные реплики. Даже у Чарампы, похоже, пропала охота говорить. Сорвил, как и остальные, покачивался в седле, слушая порывы ветра, который свистел в ушах, как завывания духов.

С головы колонны раздались крики: по левую руку от нее заметили двух стервятников. Все, выпрямившись на седлах, показывали пальцами в том направлении и вглядывались в неверную линию горизонта на востоке. Казалось, что равнина по мере удаления закручивается, теряясь в пыльной дымке, будто старый ковер у стены. И небо при этом уходило во все более далекую высь.

– Мы нашли свое стадо! – выкрикнул Оботегва, переведя торжествующий возглас Цоронги.

Сорвил моргал и щурился от слепящего солнца. Он заметил две движущиеся точки – даже разглядел полоску крыльев, парящих в восходящих потоках воздуха. И прежде чем сообразил, что делает, пустил Упрямца галопом. Пони скакал с почти щенячьим восторгом. Сционы с изумлением смотрели ему вслед, когда он выдвинулся к самой голове колонны. Капитан Харнилас уже хмуро глядел на Сорвила, когда он натянул вожжи, сдерживая неохотно остановившегося Упрямца.