Мемуары - Роман Днепровский

 Когда дом начали разбирать, мы обратили внимание на отваливавшиеся от стен куски обоев: под ними были когда-то наклеены газеты. Тут же мы принялись отдирать со стен обои и таскать их к себе домой: после того, как эти большие грязные куски обоев заливались кипятком в ванне, клей растворялся, несколько слоёв обоев отпадало - и мы получали более-менее крупные куски газет последних предреволюционных десятилетий. Эти газеты мы тоже, было, принялись таскать в музей - вошли во вкус, что называется - но потом, как-то сам собой, весь наш "дарительский" энтузиазм иссяк, уступив место энтузиазму коллекционерскому. Да и интересно было читать эту старую периодику - а относительно музея нам родители популярно объяснили, что в музейных запасниках добра хватит и без нас, и что музейные сотрудники, которым по должности полагается разыскивать экспонаты, за это деньги получают - а мы, как дурачки, таскаем им всё это бесплатно...

 ...Здесь я вынужден немного одёрнуть себя: дело в том, что говоря о брошенных домах и руинах, я рискую, очень рискую сбиться на тему своей коллекции - мол, вот в том сносимом доме я нашёл то, а в этом - это. А мне очень не хочется, чтобы мой сегодняшний рассказ превратился в банальную "охотничью" байку. Конечно же, за тридцать лет было немало интересных находок - а однажды мы даже спасли сторожевого пса, которого подонки-хозяева оставили умирать на привязи возле будки, уехав из старого деревянного дома на новую квартиру (кому интересно - может прочесть эту историю со счастливым концом вот здесь: http://dneprovskij.livejournal.com/68834.html). Мне же хочется сегодня поговорить не об этом - а о том неповторимом ощущении Времени, которое невольно возникает, когда ты оказываешься под сводами закрытого, брошенного умирать храма, или приоткрываешь покосившуюся дверь старого, расселённого дома - вот ведь, совсем недавно здесь жили люди, радовались, горевали, переживали - а теперь здесь пусто, и никто никогда не будет здесь больше ни радоваться, ни переживать, и вообще ничего здесь больше не будет - дом снесут. А ведь, ещё бывают и такие дома, что брошены были давным-давно - какие-нибудь покинутые деревни, забытые железнодорожные станции, посёлки, в которых последние лет тридцать-сорок - а то, и больше - вообще, ни одна живая душа не появлялась. Попадая в такие места, испытываешь очень даже противоречивые чувства: сидящий внутри тебя коллекционер поторапливает: давай, мол, действуй!... здесь тебя ждут интересные находки! - а сам ты, заглушив в себе этот "коллекционерский зуд", не спешишь приступать к поискам - просто, стоишь, и смотришь. И начинаешь чувствовать Его - Время...

 ...В конце лета 1982 года дед с братом поехали на рыбалку на берег Байкала. Взяли и внуков - меня и моего троюродного братишку. Мне в то время было уже десять лет, а ему - кажется, шесть. Место для рыбалки было определено заранее - селом Большое Голоустное, и собираясь в дорогу, дед сказал мне, что там будет для меня нечто интересное - заброшенная церковь Николая-Чудотворца и старый маяк...

 Кто не ездил из Иркутска по Голоустинскому тракту, тот не поймёт, почему мы, выехав сразу же после полудня, добрались до места уже затемно. А дело в том, что этот самый тракт, что тогда, что сейчас, заасфальтирован только на протяжении первых тридцати километров - а дальше идёт гравийная дорога. Вот эта гравийка нас и задержала: приходилось, сбросив скорость, тащиться, как черепахи, чтобы не бить машину - и в итоге, в село Большое Голоустное мы въехали уже затемно.

 Старинная церковь Николая Чудотворца стоит не в самом селе, а за ним - прямо на берегу Байкала. В августовской темени мы проскочили бы храм мимо, но случилось маленькое чудо: в ночном небе над озером постоянно вспыхивали зарницы - и одна из них, самая яркая, вдруг полыхнула в тот самый момент, когда мы проезжали мимо храма. Тут я и увидел его впервые...

 Я не мог дождаться утра: до церкви от того места, где дед с братом поставили лагерь, было метров двести, не больше - но мне казалось, что мы уехали ужасно далеко - и я в ультимативной форме заявил деду, чтобы он разбудил меня утром, когда встанет сам - и прежде, чем он отправится на своей надувной лодке удить хариусов, он должен обязательно довезти меня до церкви. Дед, правда, отшутился: ответив, что как меня с утра ни буди, а толку всё равно, не будет, он уснул. А я лежал в спальном мешке и беспокойно ворочался... 

 Утром, едва позавтракав бутербродами и чаем из термоса, оставив троюродного братишку стеречь рыбацкий лагерь, я двинул к сельскому храму. Дорога шла по берегу, меж сосен - и мне казалось, что до цели моего путешествия ещё очень далеко - и вдруг сосны кончились, и я увидел церковь, а рядом с ней - какое-то непонятное сооружение из брёвен, напоминавшее опору линии электропередач - но, почему-то, не металлическую, а деревянную. Вдруг я услышал, как кто-то зовёт меня по имени. Я оглянулся. К берегу на своей резиновой лодке причаливал дед.

 - Значит, я правильно рассчитал, когда ты должен проснуться, - смеялся он, - и всё поглядывал, когда ты здесь появишься! Ну, смотри: вот он, храм Николая Чудотворца - а вон и маяк... - и дед показал рукой на конструкцию из брёвен.

 - Это - маяк?!... - я, если честно, не ожидал от дедушки такой подлянки: в моём воображении, маяк должен был быть суровой каменной башней, непременно стоящей на скалах, а здесь - какая-то дурацкая деревянная трапеция...

 - Ну да, маяк, - улыбнулся дед, - впрочем, я догадываюсь, каким ты его себе представлял. Но - ничего не поделаешь, вот такой вот маяк. Туда, наверх, раньше очень сильный фонарь ставили - а во время бури на церковной колокольне били в колокол. Кстати, колокол там и до сих пор должен быть - вот поднимешься на колокольню, и увидишь... Ну что, пойдём, что ли, в церковь? - и дед двинулся к паперти.

 Церковь была бревенчатая, одноэтажная, обшитая досками. Байкальские ветра настолько выбелили стены, что казалось, будто храм снаружи оштукатурен и побелен белой известью. Поднявшись на широкую паперть, дед снял с головы свою бессменную рыбацкую шляпу, и велел мне тоже снять кепку. На мой вопрос, зачем снимать головной убор, ответил кратко: "Так принято" - и всё. Он не был верующим человеком, мой дедушка - но и атеистическим мракобесом он тоже не был. Принято - значит, принято. И совершенно не важно, что там пишут в газетах и говорят по телевизору - даже, занимая очень высокий номенклатурный пост, дед не испытывал никаких иллюзий относительно коммунизьма-социализьма, а вот Православие для него было верой его родителей, его предков. И я не помню ни одного случая, чтобы дед отзывался о Церкви даже пренебрежительно.