Звездный единорог. Пьесы - Уильям Йейтс

Иудей. Замолчи. Ты понимаешь, что делаешь? Или ты сошел с ума? Смеешься над Голгофой!

Грек. Нет, нет. Я смеюсь, потому что они думали, будто прибивают к Кресту руки смертного, а на самом деле это был лишь призрак.

Иудей. Я видел его погребенным.

Грек. Нас, греков, не проведешь. Никогда ни один бог не был погребен, никогда ни один бог не знал страданий. Христос как будто родился, как будто ел, как будто спал, как будто ходил, как будто умер. Я не хотел об этом говорить, пока у меня не было доказательства.

Иудей. Доказательства?

Грек. Я получу его, прежде чем наступит ночь.

Иудей. В твоих словах столько же смысла, сколько в вое бродячей собаки на луну.

Грек. Иудеи не понимают.

Иудей. Это ты не понимаешь, а я и, кажется, те, кто наверху, начинаем наконец понимать. Он был не более чем человеком, но самым лучшим человеком, какой когда-либо жил на земле. До него никто так сильно не сокрушался о людских страданиях. И он молился о приходе Мессии, так как думал, что Мессия возьмет эти страдания на себя. Но однажды, когда он очень устал, возможно после долгой дороги, ему померещилось, будто Мессия - он сам, потому что из всех уделов этот показался ему самым ужасным.

Грек. Как мог человек вообразить себя Мессией?

Иудей. Всегда говорили, что он родится от женщины.

Грек. Самое страшное богохульство - утверждать, будто бог мог родиться от смертной женщины, быть выношен в ее чреве, вскормлен ее грудью, обмыт, как другие дети.

Иудей. Не будь Мессия рожден женщиной, он не мог бы спасти человека от его грехов. Даже один грех - источник многих страданий, а Мессия все их берет на себя.

Грек. У каждого человека свои грехи, и никто другой не имеет на них права.

Иудей. Лишь Мессии под силу взять на себя все людские страдания, словно сложить их под одним зажигательным стеклом.

Грек. Меня в дрожь бросает. Такое ужасное страдание, а вы поклоняетесь ему! Вы обречены, потому что у вас нет статуй.

Иудей. Я говорил о том, о чем думал еще три дня назад.

Грек. Поверь, в гробнице никого нет.

Иудей. На моих глазах его несли на гору и закрывали в гробнице.

Грек. Я послал сирийца, чтобы он сам убедился, есть ли там кто-нибудь.

Иудей. Ты знал о грозившей нам опасности и ослабил охрану?

Грек. Я подверг риску жизнь апостолов и нашу тоже. Но гораздо важнее то, что Сириец найдет или не найдет в гробнице.

Иудей. Сегодня у всех что-то неладное творится с мозгами. Вот и мне не дает покоя одна мысль.

Грек. Не хочешь об этом говорить?

Иудей. Я рад, что он не Мессия; а ведь мы могли бы никогда об этом не узнать или узнать, но слишком поздно. Ему пришлось пожертвовать всем, что святое страдание может внушить разуму и душе ради их очищения.

Сначала слышен короткий шум трещоток и барабанов между фразами, но постепенно шум становится более продолжительным.

Надо было отказаться от всего земного знания, от всех стремлений, ничего не делать по собственной воле. Реальностью стало только то, что свято. Он должен был всем своим существом предаться Богу. Наверно, ужасно, когда стареешь и конец не за горами, а ты думаешь о давних стремлениях, возможно даже, много думаешь о женщинах. Я хочу жениться и иметь детей.

Грек (стоит лицом к публике и смотрит поверх голов). Дионисийцы. Они уже под окном. Несколько женщин несут на плечах носилки со статуей мертвого бога. Нет, это не женщины. Это мужчины, переодетые женщинами. В Александрии мне попадались такие. Все молчат, словно чего-то ждут. О Боже! Вот это да! В Александрии, бывает, мужчины ярко красят губы, когда желают достичь женского самозабвения во время священного обряда. Вред от этого небольшой - нет, ты посмотри! Иди сюда!

Иудей. Не желаю глазеть на сумасшедших.

Грек. Музыки уже не слышно, но мужчины продолжают плясать, а кое-кто уже полосует себя ножом, представляя себя, как я понимаю, одновременно богом и титанами, которые убили его. Немного подальше, прямо посреди улицы, совокупляются мужчина и женщина. Ей кажется, будто она сумеет вернуть бога к жизни, отдаваясь мужчине, в объятия которого ее бросила пляска. Судя по виду и одежде, эти люди из квартала чужеземцев, где живут всякие отбросы, самые невежественные и легко возбудимые из азиатских греков. Им приходится много страдать, и они ищут забвения в чудовищных церемониях. Ага, вот этого они ждали. Толпа расступилась, и появился певец. Девушка? Нет, это не девушка. Это юноша из театра. Я знаю его. Исполнитель женских ролей. Он одет как девушка, только ногти у него покрыты золотой краской и парик из золотых шнуров. Похож на статую из храма. Помнится, что-то вроде этого было в Александрии. Через три дня после полнолуния, мартовского полнолуния, там пели о смерти бога и молились о его воскрешении.

Один из музыкантов поет.

Священное дитя Астреи!Из леса, где идет Титан,Слышны и треск, и шум, и гам!Прочь ото всех, дитя АстреиВ глухую даль загнал Титан.Бам, бам, бам.

Барабанный бой сопровождает пение.

Без устали шагают жены,Им ждать назначено судьбойИ привести его домой.Идут-бредут по миру женыИх барабанов слышен бой.Бам, бам, бам.

По-прежнему барабанный бой.

Его жестокий ждет Титан,Где лес густой непроходим,И он идет к нему один.Руками мощными ТитанРвет божье тело средь осин.Бам, бам, бам.

По-прежнему барабанный бой.

О дева чистая, Астрея,Помочь готова ты всегдаТем женам, что зовут тебя,Когда выходит, о Астрея,На небо полная луна.Бам, бам, бам.

По-прежнему барабанный бой.

Грек. Не могу поверить, что греки придумали все это угодничество и унижение, пусть даже бог носит греческое имя. Когда богиня во время битвы явилась к Ахиллу, она не стала взывать к его душе, а сразу схватила его за светлые кудри. Лукреций считает, что боги могут являться смертным и днем и ночью, но они безразличны к участи людей, однако римский ритор несколько преувеличил. Они приходят, если их ждать, и от радости кричат, как летучие мыши, когда человек, который ведет себя как герой, предоставляет им то единственное земное тело, которого они жаждут: ведь он вроде бы подражает их жестам и поступкам. А безразличие богов кажущееся, это не более чем умение владеть собой. Да и человек не совсем в их власти. В душе он свободен. И бережет свою свободу.

Слышится барабанный бой, как будто стук в дверь.

Иудей. Кто-то стучит в дверь, но я не смею открыть, когда на улице такая толпа.

Грек. Не бойся. Толпа уже расходится.

Иудей идет налево в публику.

От великих философов я узнал, что бог может сокрушить человека бедами, отнять у него здоровье и богатство, но человек все равно сохранит свою свободу. Если это Сириец, то он уж точно пришел с вестью, которую человечество запомнит навсегда.

Иудей (из публики). Сириец. С ним творится неладное. Не то он болен, не то пьян. (Помогает Сирийцу дойти до сцены.)

Сириец. Я и вправду, как пьяный. Еле стою на ногах. Случилось неслыханное. Всю дорогу сюда я бежал.

Иудей. Ну же?

Сириец. Надо немедленно рассказать Одиннадцати. Они еще там? Всем надо рассказать.

Иудей. Что случилось? Переведи дух и говори.

Сириец. По пути к гробнице я встретил галилеянок, Марию, мать Иисуса, Марию, мать Иакова, и других женщин. Молодые женщины были бледны от волнения и говорили все разом. Я ничего не понял, но Мария, мать Иакова, сказала, будто ранним утром они пришли в гробницу, а она пустая.

Грек. Вот!

Иудей. Не может быть. Не верю.

Сириец. Возле входа стоял человек, от которого исходило сияние, и он кричал, что Христос восстал из мертвых.

Тихо бьют барабаны и гремят трещотки.

Когда женщины сошли с горы, человек неожиданно оказался рядом с ними, и это был сам Христос. Тут они упали на колени и стали целовать ему ноги. А теперь пустите меня. Я должен рассказать Петру, Иакову и Иоанну.

Иудей (стоя перед занавешанным входом в заднюю комнату). Я не пущу тебя.

Сириец. Ты слышал, что я сказал? Наш учитель восстал из мертвых.

Иудей. Я не позволю беспокоить Одиннадцать из-за женских видений.

Грек. Это не было видение. Они сказали правду, и все же этот человек прав. Его дело охранять. Мы должны сначала убедиться сами, а уж потом сообщать Одиннадцати.

Сириец. Одиннадцать рассудят лучше нас.

Грек. Пусть мы много моложе, но мир знаем лучше, чем они.

Иудей. Если Сириец расскажет им свою историю, они поверят в нее не, больше, чем я, а Петр будет страдать еще сильнее. Я знаю его дольше всех и представляю, что будет. Первым делом он вспомнит, что женщины не предали учителя, ни одна из них не отступилась от него, и видение свидетельствует об их любви и преданности. А потом он вспомнит, что сам предал его и отступился, и ему покажется, будто на него смотрит Иоанн. Петр отвернется и закроет лицо руками.