Испытание чудом. Житейские истории о вере - Монахиня Евфимия

– Мария! – позвал Аврамий, подойдя к двери, разделявшей их кельи. – Ты слышишь меня, Мария?!

Ответа не последовало.

– Мария! – на сей раз старец говорил громче и строже. – Ты не молишься уже второй день. Что с тобой? Или тебе лень молиться? Вспомни, что было с безумными девами, поленившимися припасти елея для своих светильников! Бойся прогневать своего Небесного Жениха! Страшись Его кары!

Ни слова, ни звука в ответ. Объятый недобрым предчувствием, Аврамий распахнул дверь и замер на пороге. Келья Марии была пуста. Так вот что означали его страшные сны! Но какой волк украл его непорочную овечку, его дитя, которое он родил не по плоти – во Христе![49] Впрочем, если бы Марию похитили, она бы сопротивлялась, звала на помощь. И Аврамий защитил бы ее, как подобает доб рому пастырю, готовому положить жизнь и душу за вверенных ему овец. Выходит, она ушла по доброй воле… сбежала! Неблагодарная! Двадцать лет его трудов пошли насмарку: Мария предала своего Небесного Жениха! Горе ей! Упав на колени, Аврамий взмолился:

– Господи, Спаситель всего мира! Возврати в ограду Твоего стада Свою агницу Марию, чтобы старость моя с печалью не сошла во ад…

Как же ему не скорбеть! Ведь теперь держать ответ перед Богом придется не только Марии, но и ему, не сумевшему спасти душу племянницы от соблазнов суетного мира. Но разве он в чем-либо виновен? Ведь он сделал все для блага Марии. Разве он виноват в том, что после двадцати лет подвижнической жизни ей вдруг вздумалось свернуть с пути спасения на путь погибели?!

– Не презри моления моего, но пошли благодать Твою, да исхитит ее из уст змия! – молился старец. Но на сей раз между ним и Богом словно воздвиглась стена. Как видно, разгневанный Господь отвратил Свой лик не только от согрешившей Марии, но и от Аврамия.

А ведь он служил Богу уже сорок лет. Можно сказать – всю жизнь…

Их семья слыла счастливой. Еще бы! Дом – полная чаша, а между домашними – лад и согласие во всем. По крайней мере, так казалось тем, кто видел, как каждое воскресенье, каждый праздник они всей семьей идут к обедне. Впереди шел Симон, отец Аврамия, казавшийся смиренным иноком, переодетым в платье зажиточного горожанина. Рядом с Симоном, гордо подняв голову, шествовала его жена Марфа, разряженная в пух и прах, и массивные серебряные украшения, которыми она была увешана с головы до ног, звенели и бряцали в такт ее шагам. За родителями, почтительно склонив головы, следовали дети: старший сын, Авив, и младший, Аврамий. На редкость благочестивая, на зависть дружная семья. Разве не так?

Заказов у него было хоть отбавляй: кому – браслет, кому – кольцо, кому – ожерелье

Да, в их семье были благочестие и достаток. Вот только счастья не было. Потому что не было любви. Ее заменял долг, который был обязан выполнять каждый из членов их семьи. Симон был обязан работать, чтобы прокормить жену и детей. Обязанностью Марфы было ведение хозяйства. Что до их сыновей, то они должны были помогать родителям и беспрекословно подчиняться им во всем. Ибо родители всегда правы и желают им добра. И лучше их самих знают, в чем состоит это самое добро. Ведь дитя неразумное подобно коню необъезженному, что носится семо и овамо, пока не низвергнется в пропасть – потому нужна и тому и другому для их же блага крепкая железная узда. Сомнение в родительском праве решать судьбу детей приравнивается к непокорности. А непокорность – к нарушению сыновнего долга. По крайней мере, так считала Марфа, ревностно следившая за тем, чтобы каждый из ее домашних неукоснительно выполнял свой долг. А Симон во всем соглашался со своей властной супругой и, радея о выполнении своего долга перед семьей, работал с утра до ночи. Благо, он слыл одним из лучших ювелиров Эдессы[50] и потому заказов у него было хоть отбавляй: кому – браслет, кому – кольцо, кому – ожерелье, кому – чеканные бляхи для пояса или конской сбруи. Вдобавок в мастерской у Симона был припрятан кувшин с вином, к которому он то и дело прикладывался во время работы. И по мере того как пустел кувшин, Симон преображался. Обычно угрюмый и молчаливый, он становился веселым и разговорчивым… даже шутил с помогавшими ему сыновьями, чего никогда не позволял себе, будучи трезвым. Возможно, именно поэтому Авив и Аврамий держали язык за зубами, скрывая от матери отцовскую тайну.

Впрочем, у их отца был еще один секрет. В свое время Аврамий узнал и о нем…

Тогда они уже жили втроем: старший брат Аврамия, Авив, второй год как переселился в дом своей супруги Саломии. Женитьба Авива была делом рук Марфы, которая, радея о благополучии первенца, нашла ему выгодную невесту. Конечно, Саломия была уже немолода, если даже не стара… Зато она унаследовала от покойного мужа большое состояние и имела влиятельную родню. А потому Марфа была уверена: породнившись с Саломией, они станут вхожи в знатнейшие дома Эдессы, даже к самому градоначальнику. Им будут воздавать почести, как важным персонам… Что ни говори, крайне выгодный, просто на редкость выгодный брак! Авив должен быть благодарен матери и отцу, устроившим его судьбу на зависть всем…

Разумеется, тихоня и молчун Авив покорно дал женить себя на богатой и знатной вдовице, по возрасту годившейся ему в старшие сестры, если даже не в матери. Однако сразу же после свадьбы он порвал с родителями и младшим братом. Так что Марфе оставалось лишь сетовать на жестокосердие и неблагодарность сына. Неужели Авив не боится Божией кары? Ведь он нарушил Божию заповедь о почитании родителей! Что ж, ужо дождется! Бог долго ждет, да больно бьет!

Заслышав сетования и угрозы супруги, Симон спешил скрыться в своей мастерской, как рак-отшельник – в раковину. Благо, там его поджидал заветный кувшин… А Аврамий уходил в маленький храм Рождества Христова. Он стоял на той же самой улице, что и их дом. Однако Марфа считала, что молиться в столь убогой церкви, как Христорождественская, могут разве что нищие. И предпочитала ходить в собор, стоявший на другом конце Эдессы. Ведь там было такое роскошное убранство, такой замечательный хор! А прихожане, прихожане! Знатнейшие, лучшие люди города… даже сам градоначальник! Куда же в таком случае ходить молиться, как не в собор!

Однако Аврамию куда больше нравилась тесная, темная и бедная церковь Рождества Христова, убогая, как каменные ясли, в которые некогда был положен новорожденный Богомладенец Христос. Нравился ему и тамошний священник, отец Иоанн: низкорослый хроменький старичок, который всегда по-детски радовался приходу Аврамия.

– Здравствуй, дитятко! – ласково приговаривал он, благословляя мальчика. – Здравствуй, Божия душенька! Вот каково хорошо-то, что ты пришел! Давай-ка мы с тобой помолимся вместе. Помнишь, как Господь сказал: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них[51]. Вот Он к нам и придет, и пребудет с нами. А потом я тебе про угодников Божиих расскажу, которых сегодня память празднуется. Пойдем-ко в церковь…

Они входили в храм и становились на молитву. И, обращаясь к Богу вслед за отцом Иоанном, Аврамий чувствовал, что Господь и впрямь рядом, и слышит их, и отвечает им… А после, затаив дыхание, он слушал рассказы старого священника про апостолов, мучеников, преподобных отцов. Причем такие бесхитростные и искренние, словно подвижники давнего и недавнего прошлого были давними и добрыми друзьями отца Иоанна.

Апостол Иоанн был возлюбленным учеником Спасителя. И на Голгофе стоял у Его Креста вместе с Божией Матерью, и был наречен Ее сыном, и заботился о Ней, как любящий сын

Именно от отца Иоанна Аврамий впервые услышал рассказ об апостоле и евангелисте Иоанне Богослове. Старик относился к этому святому с особым почтением и любовью – ведь это был не просто его тезка, но и небесный покровитель, чье имя он носил в крещении.

– Апостол Иоанн был возлюбленным учеником Спасителя, – рассказывал он Аврамию. – И самым юным, и самым преданным из Его учеников. Любил он своего Небесного Учителя, как саму жизнь… даже больше жизни. Когда схвачен был Христос и предан неправедному суду, все апостолы бежали в страхе, а Петр и вовсе трижды от Него отрекся. Лишь Иоанн не устрашился и последовал за Ним. И на Голгофе стоял у Его Креста вместе с Божией Матерью, и был наречен Ее сыном, и заботился о Ней, как любящий сын[52]. За ту великую веру и преданность Господь наделил святого Иоанна даром исцелений и прозрения, так что провидел он грядущее, яко настоящее, и поведал нам о том, что будет при кончине мира сего. Потому именуем мы его Богословом и тайнозрителем. А еще – Апостолом любви. Говорят, что когда он состарился, то не сходили у него с уст слова:

– Дети, любите друг друга.

– Почему ты все время повторяешь это? – спрашивали его ученики.