Красавица Леночка: психопаты не унимаются! - Джонни Псих

Впрочем, Джонни этому не удивился, т. к. ранее «Бургомистриха» (как её ласково называли, разумеется, за глаза, многие пациенты) умудрилась эпически накосячить даже в той сфере, где она получила какую-никакую профессиональную подготовку. Как ехидно сообщила провизор в одной из центральных аптек её пациентке, Бургомистриха перепутала название выписанного ею лекарственного препарата с именем героя то ли мексиканского, то ли аргентинского сериала. Для Джонни же самым запоминающимся стал личный опыт его последнего общения с ней.

Собственно, Джонни уже давно не испытывал на этот счёт никаких иллюзий, а потому изначально на приём к ней не собирался. Он собрался к стоматологу полечить то, что осталось от его зубов.

Конечно же, с применением электродрели, которой была оснащена поликлиника Љ666, процесс был весьма болезненным. И каждый раз, садясь в кресло, Джонни вспоминал про молодого парня, который умер на приёме у дантиста. От сердечного приступа? Не вынесла душа поэта? Увы, Джонни не знал деталей той трагической истории, и его болезненное воображение дорисовывало подробности.

Но выбора у него практически не было, т. к. он даже не рассматривал альтернативу идти к платному стоматологу, которому он не доверял (бабки рассказывали, что ради денег они сверлят людям здоровые зубы!). И который ещё к тому же сдерёт с него за 10 минут сумму, за которую Джонни работал неделями. Последнее вызывало у Джонни, чувствительного к таким вещам, особенную классовую неприязнь.

К счастью, посещения кабинета мужества для Джонни облегчались тем, что доктор, с которому он ходил, судя по всему, неплохо знал своё ремесло. Даже несмотря на то, что доктор этот (видимо, в силу некой индивидуальной особенности) был вежлив и обходителен только с женщинами. И, чтобы получить талон к нему на приём, нужно было после бессонной ночи, неизбежно проведённой в обнимку с компом, идти к 6 утра и стоять мёрзнуть около поликлиники, которую откроют только в 8. В результате чего не выспавшегося Джонни с расковырянным зубом весь день плющило и колбасило.

Но деваться было некуда. Ибо альтернативой был облом либо запись к доктору Стервовой, работавшей в ту же смену. Джонни на всю жизнь запомнил, как ещё в 1989 году доктор Стервова, орудуя той самой дрелью, спрашивала у пациента, чьё лицо было перекошено от боли: что, больно? Ну что ж поделать, кому ж сейчас легко? Ты мне что, тысячу долларов заплатил, чтобы тебе не было больно?! Так что ничего, потерпишь! В том далёком, горбатом, ещё номинально маргинально советском 1989 году тысяча долларов представлялись для Джонни огромной суммой, и он внутренне недоумевал: за что тысячу долларов при таком отношении к пациенту?!

Однако теперь, когда он сидел в кресле у другого врача, ему бывало даже забавно слушать истории доктора Стервовой. Они даже действовали на него как своего рода анестетик, отвлекая его от зубной боли. Например, когда она рассказывала, как во время поликлинического «корпоратива» к ней приставал хирург Петров. Не обращая внимания на пациентов, она поведала коллегам о том, как Петров лез к ней целоваться. Однако у него был герпес на губе, и это не могло её не беспокоить…

Коллег, впрочем, это не удивляло. У хирурга Петрова, человека давно уже не молодого, была громкая репутация бабника и любителя выпить, распространившаяся далеко за пределы 666 поликлиники. Джонни почему-то сразу вспомнил, что, когда он пришёл к Петрову со своим геморроем, тот предостерегал его: вот захочешь выпить с друзьями — может быть обострение. Джонни тогда ещё подумал, что доктор как бы проецировал на него свои трудно контролируемые импульсы, тянувшие выпить. И находил забавным, что доктор предполагал, что он захочет выпить именно с друзьями, а не в одно лицо.

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что если хирург Петров и злоупотреблял, то не так, как хирург-стоматолог из той же поликлиники. Последний периодически уходил на больничный в запой, и тогда страждущих направляли на удаление в другую поликлинику. Когда же он всё-таки работал, его деятельность представляла собой патетическое зрелище: его ловкая и многоопытная медсестра указывала ему, за что тянуть пассатижами, которые он сжимал своей дрожащей рукой. Картина напоминала Джонни анекдот про «господи, укрепи и направь», однако смешно ему при этом почему-то не было.

Невесело было ему и тогда, когда однажды, пытаясь записаться на приём, он узнал, что в силу какого-то бюрократического распоряжения путь к стоматологу лежит через кабинет флюорографии. Однако самым печальным стало то, что, придя за результатом, Джонни узнал, что у него нашли какую-то патологию в лёгких. Естественно, от этого он сразу впал в такую панику, что, не найдя удовлетворительного ответа на свой вопрос в интернете, сразу же отправился на приём к Бургомистрихе узнавать, сколько ему жить осталось.

Его душевные страдания в течение двухчасового ожидания в очереди усугубляло ещё следующее обстоятельство. У Бургомистровой, как и у некоторых других врачей той поликлиники (в первую очередь невропатолога и эндокринолога, у которых постоянно было много страждущих и потому жаждущих попасть на приём) была установлена специфическая практика «пред-приёма»: Периодически из кабинета выходила медсестра и осведомлялась у каждого из сидевших в очереди о цели визита. После чего принимала решение о том, насколько озвученная цель визита была достойна аудиенции доктора. При этом остроты ощущений пациентам добавляло то обстоятельство, что рассказывать о своих болячках им при этом приходилось не только медсестре, но и всей очереди.

Впрочем, в тот день Джонни во многом забыл про свою социофобию, настолько его одолел в тот день другой специфический страх. А именно, страх за свою жизнь, перед тем, что она скоро должна закончиться. Страх этот стал ещё сильнее, когда медсестра ему презрительно хмыкнула: курить меньше надо! Получалось, что у него, никогда не курившего, лёгкие были в худшем состоянии, нежели у заядлого курильщика!

Когда, наконец, подошла его очередь, Бургомистриха даже не пригласила его войти в кабинет. Вместо приёма она принялась отчитывать его при всём честном народе, состоявшем в основном из бабок, ожидавших своей очереди. Да как Вам не стыдно? — вопрошала она. «Ваша бабушка бегала по улице до 85 лет. Ваша мама, вон, после такого перелома тоже держится, цепляется за жизнь. А Вы?! Будьте, наконец, мужчиной! Женитесь! Если ж за Вас такого никто замуж не хочет идти — что ж, их можно понять, — тогда хотя бы съездите на курорт, это рекомендовали ещё старые доктора!»

При этих её словах Джонни испытал своего рода déjà vu. Он вспомнил, как в годы своей тревожной юности читал написанную одним известным врачом книгу об очень интересовавшей его теме — о смерти и болезнях. Джонни поразили тогда в ней точности такие слова, процитированные автором как пример пренебрежительного отношения к пациенту. Тогда Джонни воспринял это как стёб маститого эскулапа, сочтя, что на практике ни один уважающий себя врач такого пациенту не скажет. И вот он стоял перед своим участковым врачом, почему-то разговаривая с ней о своих проблемах со здоровьем через дверь, и слышал эти самые слова.

Ему ничего не оставалось, кроме как развернуться и идти прочь. И больше никогда сюда не возвращаться, как бы ни было плохо. Ведь теперь он точно знал: здесь ему не помогут! Тоже мне: съездите на курорт! Да ему было просто страшно с таким плохим здоровьем ехать туда одному! А если там с ним что случится?! Но раз надо было хотя бы попробовать выполнить рекомендации врача, Джонни задумался о том, чем мог бы быть полезен для его здоровья курорт. Солнце, воздух… А ещё, коль скоро на пляже будет много привлекательных молодых женщин, то, конечно же, онанизм! Не зря же говорят: солнце, воздух, онанизм укрепляют организм! Ну а поскольку с солнцем и воздухом в Москве было как-то не очень, Джонни прописал себе в порядке компенсации тройную дозу онанизма. Нет-нет, он не обольщался, что это может улучшить функцию его лёгких, зато настроение улучшалось однозначно!..

Увы, психотерапевт из поликлиники Љ666 не удовлетворил Галю ни как врач, ни как мужчина. Довольно предсказуемо, он сообщил ей, что её депрессия связана с болью невосполнимой потери сестры — человека, так много значившего для неё, занимавшего центральное место в её жизни. Теперь же он видел главную её проблему в одиночестве, социальной изоляции. А потому советовал ей как можно скорее найти себе интересный круг общения и в первую очередь человека, которому она может доверять, и к которому может обратиться за моральной поддержкой и советом.

В то же время, вероятно, дед понимал, что далеко не каждому интересна компания назойливой, цепляющейся старухи. Даже другой такой же старухе. А потому, осведомившись, любит ли она животных, посоветовал для начала завести собаку. Галя осталась совершенно недовольной своим визитом к деду: он не давал ей никаких указаний к действию, никаких конкретных рекомендаций, кроме разве что расплывчатого совета найти себе кого-нибудь и не прозябать в одиночестве. Да и сам терапевт её не впечатлил: вместо решительного мужчины, каких она привыкла наблюдать в сериалах, она видела перед собой медлительного старика с дрожащим голосом, который цедил слова, пуская при этом слюни. Таким образом, она пришла к выводу, что психический, как она его называла, дед не в состоянии ей чем-либо помочь, и решила к нему больше не ходить. Это негативное ощущение относительно деда у неё только усилилось, когда он повёл себя, как ей показалось, несолидно. Когда Галя не пришла к нему на приём в назначенное ей время, он позвонил ей сам. Поинтересовался причиной отмены визита, а также тем, что её беспокоит и не хочет ли она об этом поговорить. На что Галя ответила, что не хочет, после чего, словно испугавшись собственной дерзости, бросила трубку.