Ароматы - Джоанна Кингсли

— Они… — Мария-Луиза не могла сдержать рыданий. Анна подождала, пока она успокоилась, и настойчиво повторила: — Ну, так что же они говорят?

— Мы сказали им, что вы наши родственники и мы давно приглашали вас погостить. Они спрашивают, почему вы пустились в путь в конце беременности? Почему не родили ребенка дома?

— Да, это логично, — заметила Анна. Грозное предчувствие охватило ее.

— Они… — Мария-Луиза снова заплакала, но сдержала слезы. — Они ничего не знают определенно, но думают, что вы — коллаборационисты. Кто-то видел вашу бедную голову, и сказал, что вас обрили, потому что… И они угрожают… О, Анна, я не понимаю, что случилось с этими людьми! Они были так добры к нам, к дедушке и к маленькой Жозетте!

— А теперь они вам угрожают за то, что вы приютили нас, — медленно сказала Анна. Она приняла решение мгновенно. — И вы в опасности. Кто угрожает? Кто эти люди?

— Я думаю… Это, наверное, члены ячеек Сопротивления, которые действуют в городе и в горах. Партизаны, те, кто скрываются в маки. Они неистовые патриоты, среди них есть евреи… — Она крепко обняла подругу и прошептала: — Я боюсь за Жозетту…

Когда семья Дю Пре села за ужин, их друзья уже покинули дом. Они оставили записку, в которой выражали свою признательность, любовь и надежду когда-нибудь встретиться вновь. Для Жозетты был оставлен подарок — кольцо из белого золота с овальным сапфиром, с просьбой вручить ей в день совершеннолетия с самыми нежными пожеланиями. Ужин прошел в молчании, никто не притронулся к еде, все думали о друзьях, бредущих куда-то в темноте.

Неполная луна освещала высокие травы, пока они не миновали луг и не вышли к тянущейся вдоль реки тропинке. Они уже три часа были в пути и надо было отдохнуть. Арман сложил свой пиджак и подложил его под голову Анне, растянувшейся прямо на сырой земле, сам лег рядом. Оба погрузились в тревожный сон, вдыхая насыщенный лесным туманом воздух, и проснулись на рассвете, дрожащие и оцепеневшие. Арман дал Анне выпить несколько глотков из фляжки с чаем, которую они захватили с собой, выпил сам и пожевал сырой деревенский хлеб; Анна есть не могла. Она поднялась с помощью Армана, ее спина невыносимо болела и ноги опухли еще сильнее, чем прежде. Она двигалась вперед медленными шажками, ставя целью дойти до каштана, которые Арман один за другим бросал перед ней на тропинку, приведшую их в лес. Подняв голову, Анна увидела в просвете леса группу домиков на холме, оранжево-серых в лунном свете.

— О, как красиво! Словно декорация в театре… — воскликнула она и вдруг со стоном согнулась пополам: — О, Боже…

— Анна! Что с тобой? — кинулся к ней Арман. Накатила вторая волна боли, и она упала на колени.

— Прости меня, Арман, у меня началось…

— Нет! — вскричал он холмам, деревьям, Богу. До родов оставалось не меньше двух недель. Как она сможет разрешиться здесь, на открытом месте, на земле, без всякой помощи? Он хотел умолить Анну, чтобы та потерпела еще немного, но увидел, что она, закрыв глаза, качается вперед-назад и жалобное стонет.

Он осмотрелся вокруг безумным взором. Среди домов на холме возвышался церковный шпиль, в постройке рядом с церковью горел свет. — Подожди меня, — сказал он Анне.

— Нет. Не оставляй меня, Арман. — Началась новая схватка, она задыхалась, ее потрескавшиеся губы побелели.

Арман разглядел вблизи какой-то темный сарай; он забросил в кусты чемоданы, поднял Анну на руки и внес ее в раскрытую рассохшуюся дверь. Помещение было пусто, только в углу лежала охапка соломы. Арман положил на нее Анну.

— Мои ноги! — вскричала она. — Ноги должны быть выше! — Он подложил под ноги охапку соломы.

Она тяжело дышала, лицо ее было в поту. Над головой Анны Арман различил надписи, сделанные белой краской: «Вив ла Франс! Вив де Голль! — Да здравствует Франция! Да здравствует де Голль!» — очевидно, в этой лесной постройке встречались члены Сопротивления.

— Воды! — застонала Анна. — Ради Бога, воды! — Он поцеловал ее в лоб. — Сейчас я вернусь!

Он привел священника и принес воды. Священник зажег свечи вокруг Анны. Схватки теперь происходили регулярно; она кусала губы и так ослабела, что не могла вымолвить ни слова; наконец, с трудом простонала:

— Воды!

— Нельзя! — остановил Армана священник, когда тот хотел поднести чашку к губам Анны. — Намочите платок и смочите ей губы. Пить ей нельзя. — Арман сделал то, что ему велели.

— Теперь поднимите ее! — продолжал распоряжаться священник.

Арман приподнял Анну, и священник подстелил под нее газету. — Это для дезинфекции, — сказал он. — В типографском шрифте есть керосин, он дезинфицирует.

Анна дышала коротко и затрудненно. Внезапно отошли воды. Она приподнялась на локтях, раздвинутые ноги ее были согнуты в коленях, лицо выражало какую-то отрешенность и вместе с тем сосредоточенность и решимость. Пламя свечей, окружавших роженицу, трепетало на ветерке.

Арман увидел, что священник, засучив рукава рясы, нагнулся над Анной и ввел ладони между ее ног. Раздался нечеловеческий крик, и священник выпрямился, держа за ножки винно-красного ребенка, который громко закричал.

— Отлично! — сказал священник, передавая младенца Арману, который успел заметить, что это девочка, но сразу же устремил взгляд на Анну — между ее ног струился густой поток крови, потом начал выходить какой-то темно-красный сгусток. Анна громко стонала.

— Послед! — сказал священник. — Скорее тряпок и воды.

Арман положил ребенка на солому у плеча Анны и побежал за кувшином. Стоны Анны усилились. Помещение вдруг ярко осветилось, и Арман увидел, что в изголовье Анны упала свеча, и солома вспыхнула. Арман вылил на солому воду из кувшина и схватил вопящего ребенка.

— Ей обожгло ножку, — сказал священник.

Кровь продолжала литься на солому, темная, как бургундское вино. С каждым стоном Анны извергался новый поток крови. «Господи, когда же это кончится, — подумал Арман. — Должно же кровотечение остановиться, тогда он обмоет Анну и даст ей ребенка».

Вдруг крик Анны замер, и словно издалека Арман услышал голос священника: — Она умерла, сын мой.

Он не понял. Священник снова положил ему руку на плечо и повторил: — Ваша жена умерла. Да упокоится она в мире. Господь дал, Господь и взял.

Крики возобновились. Арман поднял Анну, обнял ее и нежно баюкал в своих объятиях, чтобы она успокоилась, замолкла. Вдруг он понял, что это он кричит, а Анна безмолвна, она мертва. В помещении стоял запах крови и стеарина от горящих свечей. Священник взял в руки ребенка и что-то говорил о том, что надо перевязать обгоревшую ножку.