Семь столпов мудрости - Лоуренс Аравийский

Согласно их тактическому плану, австралийцы должны были занять участки севернее и западнее Дамаска, за железной дорогой, до того, как в него сможет войти южная колонна. Мы, арабские военачальники, должны были ждать более медленно двигавшихся британцев. Алленби никогда не спрашивал о выполнении нами того, что было приказано. Просто у него была спокойная уверенность в том, что наше полное повиновение всегда будет соответствовать его полному доверию.

Он надеялся на то, что мы будем присутствовать при вступлении в город, отчасти потому, что знал: для арабов Дамаск был намного больше, чем просто трофей, отчасти из соображений осторожности. Действия Фейсала по мере продвижения союзников делали страну противника все более дружественной по отношению к ним, что позволяло караванам двигаться без охраны, управлять городами без военных гарнизонов. При осуществлении захвата Дамаска австралийцев могли бы, вопреки приказу, заставить войти в город. Если бы кто-то оказал им сопротивление, это повредило бы дальнейшему. Нам была дана одна ночь для того, чтобы подготовить население Дамаска к принятию британской армии как своих союзников.

Это была революция в образе действий, если не в общественном мнении, но фейсаловский дамасский комитет уже несколько месяцев назад был готов взять управление городом в свои руки после разгрома турок. Нам оставалось только войти в контакт с деятелями этого комитета и рассказать им о продвижении союзников и о том, что требовалось от них самих. Поэтому, когда сгустились сумерки, Насир послал в город конный отряд бедуинов руалла, чтобы разыскать председателя нашего комитета Али Резу или его помощника Шукри эль-Айюби и сказать им, что освобождение возможно уже завтра, если они немедленно создадут администрацию для управления городом. И это действительно было сделано к четырем часам следующего дня, прежде чем мы приступили к действиям. Али Реза отсутствовал, так как турки в последний момент назначили его командовать отходом своей армии из Галилеи, над которой нависла угроза со стороны войск Чевела. Что же касается Шукри, то он получил неожиданную поддержку со стороны братьев-алжирцев – Мухаммеда Саида и Абдель Кадера. С помощью их людей еще до рассвета, когда уходили последние эшелоны немцев и турок, над зданием муниципалитета был поднят арабский флаг.

Я отговорил Насира от намерения войти в город. Это была бы ночь смятения, и поэтому лучше спокойно, с достоинством вступить в город на рассвете. Они с Нури Шааланом перехватили второй отряд всадников руалла на верблюдах, выступивший со мной этим утром из Дераа, и направили его вперед, в Дамаск, чтобы поддержать шейхов руалла. Таким образом, к полуночи, когда мы укладывались спать, в городе было уже четыре тысячи наших вооруженных людей.

Мне хотелось поспать, потому что на следующий день начиналась моя работа, но это мне не удалось. Дамаск был кульминационной точкой нашей двухлетней неопределенности, и мне не давали покоя обрывки идей, которые в это время либо находили свое воплощение, либо отвергались. Не давал покоя и Кисве, с его удушающим дыханием множества деревьев, растений и массы людей: это был какой-то микрокосмос людского столпотворения.

Оставляя Дамаск, немцы поджигали склады боеприпасов, и мы каждые пять минут слышали взрывы, в первую секунду высвечивавшие небо белым пламенем. Каждый раз земля сотрясалась, мы поднимали взор к северу и видели, как бледное небо словно прошивалось желтыми точками, когда снаряды из каждого взорванного склада выбрасывало на невероятную высоту, где они затем разрывались, как ракеты гигантского фейерверка. «Дамаск горит», – пробормотал я, повернувшись к Стирлингу и с болью думая о том, что ценой свободы будет испепеленный город.

Когда рассвело, мы направились к вершине горного отрога, нависшего над оазисом города, с ужасом ожидая увидеть руины, но вместо развалин в дымке зеленели молчаливые сады со струившейся между деревьями рекой, обрамлявшие по-прежнему прекрасный город, похожий на жемчужину под утренним солнцем. Ночной грохот взрывов сжался до высокого столба густого дыма, поднимавшегося над грузовым двором Кадема, терминала Хиджазской линии железной дороги.

Мы ехали по прямой дороге, проложенной по насыпи между орошаемыми полями, на которых крестьяне приступали к своей повседневной работе. Догнавший нас галопом всадник остановил машину и, радостно приветствуя нас, вручил нам связку гроздьев желтого винограда. «Хорошие новости. Дамаск приветствует вас», – проговорил посланец Шукри.

Прямо за нами ехал Насир. Мы передали ему хорошие новости и сказали, что ему, командовавшему пятьюдесятью сражениями, предоставляется привилегия первому вступить в город. Вместе с Нури Шааланом он отдал своим конникам команду на последний галоп, и они скрылись в облаке пыли. Мы со Стирлингом остановились у небольшого ручья, чтобы умыться и побриться.

Несколько индийских солдат уставились на нас, на наш автомобиль и на его водителя в армейских шортах и гимнастерке. На мне была полностью арабская одежда. Стирлинг же предпочитал форму британского штабного офицера, которую дополнял арабский платок на голове. Индийский сержант, тупой и, как видно, с плохим характером, решил, что захватил пленных. Освободившись из-под его ареста, мы подумали, что могли бы поехать вслед Насиру.

Мы совершенно спокойно ехали по длинной улице к административным зданиям на берегу Барады. Улица была забита горожанами, выстроившимися плотными рядами на тротуарах и на самой дороге. Люди стояли у домов, на балконах и даже на крышах. Многие плакали, некоторые одобрительно улыбались, кое-кто посмелее выкрикивал наши имена, но большинство просто смотрели и смотрели, и в глазах у них светилась радость. Все это было похоже на долгий вздох облегчения, сопровождавший нас от ворот города до его центра.

В здании городской ратуши все выглядело по-другому. По лестницам сновала масса людей. Все что-то выкрикивали, обнимали друг друга, плясали, пели. Они с трудом очистили для нас проход в вестибюль, где сидели сияющие Насир и Нури Шаалан. По обе стороны от них стояли мой старый враг Абдель Кадер и его брат Мухаммед Саид. От изумления я лишился дара речи. Мухаммед Саид буквально прыгнул вперед и прокричал, что они, внуки эмира Абдель Кадера, вместе с Шукри эль-Айюби из дома Саладинов сформировали правительство и вчера провозгласили Хусейна «королем арабов» на глазах у униженных турок и немцев. Пока он с пафосом излагал свое заявление, я повернулся к Шукри, который был не политиком, а просто популярным в народе человеком, почти жертвой в его глазах, сильно пострадавшим от Джемаля. Шукри рассказал мне, что эти алжирцы, одни во всем Дамаске, были заодно с турками, пока те не поняли, что нужно уходить. Потом они со своими земляками-алжирцами ворвались в фейсаловский комитет, где скрывался Шукри, и силой взяли все под свой контроль.