Непристойные предложения - Уильям Тенн

жизненные формы или цивилизации, с которыми мы можем столкнуться на лунах Юпитера или Сатурна.

Но в 1945-м я работал техническим редактором, увлекался Марксом и подумывал о писательской карьере. Меня безумно влекла космическая романтика. Я не верил тем рассказам, в которых космическое путешествие осуществляется по методу братьев Райт, когда один или два ученых собирают межпланетное судно в каком-нибудь гараже ли сарае на заднем дворе (как, например, в «Первом человеке на Луне» Г. Уэллса или в более искусном «За пределы безмолвной планеты» К. Льюиса). Я верил в силу экономики, и я верил в алчность.

Я был убежден, что космическое путешествие осуществится не силами индивидуалистов, но институтами, что исследования и открытия осуществятся в будущем неким аналогом исследовательской лаборатории «Дженерал Электрик» или мореплавателями какой-нибудь Датской Восточно-Индийской компании. Группой людей, совместно работающих, с ограниченным бюджетом и надеждой заработать много денег.

Оглядываясь сейчас назад, понимаю, что был недалек от истины. Это была группа людей, работающих вместе, с ограниченным бюджетом и надеждой сварганить немного ужасной войнушки.

Что ж…

Итак я написал этот рассказ, послал издателю, продал и начал свою карьеру писателя. Это не бог весть какая история, возможно, она не слишком хороша, но это мой первенец. В качестве такового он всегда будет выглядеть для меня маленькой очаровашкой. Словно собачонка.

И последнее замечание, несколько странное. В тот период, когда я пытался писать научную фантастику, у меня возникло что-то вроде телепатической связи с Робертом Хайнлайном. Всякий раз, как у меня возникала хорошая идея, он публиковал рассказ с этой же идеей — примерно через неделю после того, как я подумал об этом. Возможно, именно поэтому я написал «Александра» так быстро и напечатал за ночь. Через какое-то время, когда рассказ уже был опубликован, я повстречал Хайнлайна, и он рассказал, что не отправлял «Человека, который продал Луну» издателю до тех пор, пока не дописал его, так как, сказал он, когда он читал «Александра-наживку», чувствовал, что его опередили.

Я всегда относился к его работам с глубоким уважением, и эти его слова меня обескуражили. Я сказал — со всей возможной честностью, — что считаю его историю гораздо лучше своей. А он обескуражил меня снова, сказав, что я проявляю великодушие.

Хайнлайн был очень, очень великодушным человеком.

Написано в 1945 году, опубликовано в 1946-м

Хранитель

9 мая 2190 г.

Ура, мне все удалось! На волосок от провала, но удалось — а все потому, что я, по счастью, подозрителен по своей природе. Мое торжество, моя победа — их меня едва не лишили, но я оказался умнее. Так что теперь, как я с удовлетворением пишу в своем житии, а точнее, в завещании, я вступаю в последний год своей жизни.

Нет, позвольте сформулировать поточнее. Последний год моей жизни, который я проведу в своей открытой гробнице, действительно начался сегодня в полдень. В эту минуту, находясь на нижнем уровне подвала Музея Современной Астронавтики, я в третий раз включил аппарат — и в третий раз получил отрицательный результат.

Это означало, что я, Фьятиль, остался единственным живым человеком на Земле. О, как мне пришлось бороться за это!

Что ж, теперь все позади, в этом нет сомнений. Для верности я еще с неделю буду проверять раз в день или два показания расположенного в подвале антропометра, но не сомневаюсь, позитивного ответа он мне не даст. Я вступил в последний, решающий бой с силами добродетели — и победил. Теперь, когда я вступил в неоспоримые права собственности на мой гроб, мне не остается ничего иного, кроме как наслаждаться.

И это не составит для меня труда. В конце концов, я готовился к этому много лет!

И все же, пока я снимал свой защитный скафандр из бериллита и поднимался по лестнице наверх, к солнечному свету, то невольно думал о других. О Грузмане, Прежо, даже о МоДики. Они могли бы быть сейчас со мной, когда бы не избыток академической пунктуальности, не недостаток простого, разумного реализма.

Жаль, жаль. Зато теперь мое торжество ярче, я бы сказал, капитальнее. Так что, усевшись на мраморную скамью между пафосными изваяниями Космонавта и Космонавтки (работы самого Розински!), я выкинул из головы воспоминания о Грузмане, Прежо и МоДики.

Они проиграли. А я нет.

Я запрокинул голову, в первый раз за этот месяц по-настоящему расслабившись. Мой взгляд скользнул по двум исполинским бронзовым фигурам, безмолвно взывающим к звездам, и я хихикнул. До меня вдруг дошла абсолютная абсурдность моего убежища — подумать только, Музей Современной Астронавтики! Невероятное напряжение последних пяти дней, отдававшееся слабостью в ногах, весь этот ужас не могли не сказаться: дробное хихиканье перешло в смешок, сменившийся почти истерическим хохотом. На этот звук сбежались все олени из музейного парка; они стояли полукругом, пока Фьятиль, последний человек на Земле, заходился кашлем и хрипом на своей мраморной скамье.

Не знаю, как долго продолжался этот припадок, но тут, по счастью, небольшое летнее облачко закрыло собой солнце. Это помогло. Я перестал смеяться, словно прервалась некая электрическая цепь, и снова посмотрел наверх.

Облачко проплыло дальше, солнце продолжало согревать все сущее своими лучами, но я поежился.

Две беременных оленихи подошли ближе посмотреть, как я массирую себе шею — ее даже слегка свело от смеха.

— Что ж, дорогие мои, — процитировал я им один из моих любимых религиозных текстов. — Похоже, в разгар жизни мы действительно мертвы.

Они бесстрастно смотрели на меня, пережевывая свою жвачку.

11 мая 2190 г.

Два последних дня я провел, приводя в порядок свои мысли и припасы, а также строя планы на ближайшее будущее. Одно дело заранее, не спеша готовиться к обязанностям хранителя. Совсем другое — внезапно обнаружить, что ты и в самом деле стал хранителем, последним представителем своей секты, да и человечества в целом. Я вдруг испытал чувство прямо-таки жгучей гордости. А мгновением спустя — неописуемой, огромной ответственности, которая тяжким грузом легла мне на плечи.

С пропитанием проблем не предвиделось. В кладовых одного лишь этого заведения готовых обедов хватит, чтобы человек вроде меня не голодал лет десять, а уж на двенадцать месяцев хватит с избытком. И куда бы я ни попал — от Музея буддистских древностей в Тибете и до Панорамы политической истории в Севастополе — непременно найду такие же запасы.

Ну, разумеется, готовые обеды — это готовые обеды; не могу сказать, чтобы это полностью соответствовало моему представлению о том, какой должна быть вкусная еда. Теперь, когда на Земле не осталось ни одного Одобрителя с их отвратительной безапелляционностью, мне