У каждого свой путь - Любовь Рябикина

Встали все, даже женщины. Не чокаясь, выпили. Шум за столом не умолкал. Разговоры становились все более оживленными.

Прошло два часа. В дверь постучали. На пороге стояли трое солдат с огромным стеклом, странным прибором, похожим на дрель и сварщик из гражданских. Двое солдат втащили вслед за ним газовый баллон на колесах. Старший, ефрейтор, вскинул руку к козырьку:

— Товарищ генерал-полковник, ефрейтор Ивашкин прибыл с отделением хозобслуги, чтобы поставить бронестекло в палате. Металлодетекторы устанавливаются. Все уже согласовано с начальником госпиталя. Вот разрешение. Разрешите приступить?

Ефрейтор протянул генералу бумагу, а тот передал ее хирургу. Бредин кивнул:

— Приступайте!

Елена Константиновна после окончания по телевизору пресс-конференции, устроенной дочерью, плакала, уткнувшись лицом в спинку кресла. Спецназ, присланный для охраны, ничего не мог понять. Все сказанное было правдой. Муж попытался узнать, в чем дело. Дотронулся до плеча ладонью. Жена резко развернулась и зло крикнула ему в лицо:

— Это ты виноват! Ты позволил ей стать мужчиной. На стене не было портрета Президента, как у всех нормальных людей, кто баллотируется в кандидаты! Зато она нашла где-то изодранное знамя и повесила на стену! Она резко говорила с представителями прессы. Ругала депутатов и этого журналиста…

Иван Николаевич взглянул в лицо жене. Отошел в сторону и уже оттуда резко прервал ее:

— Значит, заслужили! Маринка все правильно говорила! Ты когда в последний раз пенсию получала? Мы живем на деньги дочери. Я рад, что она не сломалась. Хватит, Елена, упрекать меня! Нашей Мариной гордиться надо, что она не боится правду сказать даже Президенту! Я буду голосовать за нее, да и в деревне, наверняка, поддержат дочь. Если бы я позволил воспитывать ее, как тебе захочется, ты бы получила сегодня проститутку Чулкову. Ты этого хочешь? Я никогда не говорил с тобой так, но ты никакого права не имеешь осуждать нашу дочь. Ее начальство ценит, иначе не прислало бы нам в охрану этих парней…

Иван Николаевич кивнул в сторону спецназовцев. Мужики все это время молчали и лишь наблюдали за ссорой супругов. Коля Скворцов тихо сказал:

— Вы не правы, Елена Константиновна. Армия перестала верить в Президента еще год назад. А изодранное знамя, как вы сказали, кровью полито. Обильно! И Маринкина кровь на нем тоже есть. И кровь эта была пролита по вине тех, за кого вы сейчас заступаетесь. Марина Ивановна жизнью теперь рискует больше прежнего…

Его прервал Сашка. Все это время он переводил взгляд с лица на лицо и вдруг вскочил на ноги. Глядя в лицо бабушки черными блестящими глазами, мальчишка яростно крикнул:

— Бабушка!!! Какое право ты имеешь судить нашу маму? Она правду говорит, а ты хочешь, чтобы она рот заткнула. Кто же тогда говорить будет, если не мама? Ты предаешь ее сейчас!

Елена Константиновна изумленно смотрела на внука и даже перестала рыдать. Растерянно произнесла:

— Саша, но она не думает о вас! Подвергает вас опасности! Какая она мать после этого?

Юлька вскочила на ноги вместе с братом, своим детским умом понимая, что бабушка не права. Она просто не умела еще выразить в словах то, что чувствовала и молчала, схватившись рукой за руку братишки. Саша крикнул в полной тишине:

— Я предпочту умереть, чем увидеть мою мать на коленях! Наша мама сильная и храбрая, она ничего не боится и мы с Юлей гордимся ею. Это ты боишься всего, ты оглядываешься на каждый шорох!

Схватив сестренку за руку, он скрылся в спальне. Дверь хлопнула так, что стекла задребезжали. Обнявшись, дети сели на кровать. Юля прижалась к братишке и прошептала:

— Мне страшно, но я согласна с тобой и дедушкой. Мы не должны сдаваться…

Елена Константиновна открыв рот, смотрела на захлопнувшуюся дверь. Она даже плакать перестала. Изумленно пробормотала:

— Теперь и внуки против меня… Я ли их не воспитывала…

Муж жестко сказал:

— Они не против тебя, они пытаются открыть тебе глаза! Марина права, армии пора развязать руки! Хватит никчемным типам страной управлять!

Наступило тягостное молчание, прерванное ворвавшимся словно ураган Серегой Ватеневым. Спецы было насторожились, но тут же расслабились. Они уже знали всех деревенских мужиков. А Серега, с ходу обхватив Ушакова за пояс, поднял с дивана и несколько раз встряхнул:

— Николаич! Да я теперь за твою Маринку сам морды бить буду! Это надо так сказать! На всю страну не побоялась депутатов разожравшихся ворами назвать! Поздравляю! Горжусь тем, что знаю ее с детства!

Ватенев исчез, зато в дверях возникло еще пятеро деревенских мужиков… Елена Константиновна удивленно смотрела на это столпотворение. Дверь буквально не держалась на петлях. Входили целыми семьями, толпами, поздравляли, жали руки. Прибежал сосед напротив, у которого был телефон, с криком:

— Николаич, тебя мэр к телефону просит…

Спецназовцы сидели и улыбались на диване, а Елена Константиновна все не могла поверить, что люди поддерживают ее дочь. Она так и сидела за столом с окаменевшим выражением изумления на лице и следами слез на щеках. Сашка с Юлькой бурно радовались в спальне победе матери. Их визг и хохот доносился до женщины, а в ушах все еще стояли слова внука:

— Я предпочту умереть, чем увидеть мою мать на коленях!

Николай Горев слышал выступление Марины от начала и до конца. Генерал Бредин распорядился поставить пленному радио. Ахмад, не шевельнувшись ни разу, провел у светло-желтой коробки два часа, пока длилась конференция. Он внимательно вслушивался в каждое слово бывшей подружки. Ему ли, поднаторевшему в политике, было не понять, что Марина добровольно подставила собственное сердце под выстрелы. Все это время в коридоре не было слышно шагов надзирателей. Они собрались в «красном» уголке и слушали выступление Степановой по телевизору. В тюрьме стояла тишина. Заключенные внимательно слушали общее радио.

Николай застонал, когда выступление закончилось, и обхватив голову руками впервые пожалел, что находится на другой стороне от женщины. До этого подобных мыслей у него не возникало. Он знал, что мог бы пригодиться Марине, как профессионал и понимал, что не имеет теперь права на ее защиту.

Ахмад просидел не шевелясь часа три после окончания конференции. Он не притронулся к обеду, который ему принесли. По большому счету он даже не видел вошедшего прапорщика. Очнулся от мрачных мыслей, когда обитая металлом дверь громко бухнула за спиной надзирателя. Вскочил и застучал в дверь. Яростно, раздирая кожу о металлические заклепки и не чувствуя боли.

В пять вечера к нему в камеру вошли генерал и Марина. Она сумела уговорить врача отпустить ее на пару часов из госпиталя. Трое спецов, приехавших с ней, остались в тюремной комнате для свиданий. Степанова вновь надела форму и медали позвякивали, когда они шли с генералом по узкому коридору. В госпитале другой одежды у нее не было и пришлось довольствоваться тем, что есть. Прапорщик, сопровождавший их, остановился возле металлической двери с номером 208. Достав связку ключей, выбрал нужный и открыл дверь. Предупредил:

— Я сейчас солдат подключу, в случае чего успеем…

Марина обернулась к нему:

— Не надо никого подключать и сами займитесь делами. Николай ничего не сделает ни мне, ни генералу. — Шагнула в камеру первой. Горев вскочил с кровати, где лежал, закинув руки за голову. Она произнесла: — Здравствуй, Николай! Зачем звал?

Спокойно села на табуретку. Генерал устроился на краю постели. Горев тоже присел на край кровати. Вгляделся в ее лицо:

— Поздравляю, Марина! Резко, прямо, честно! Так похоже на тебя… Я позвал, чтобы сказать — я раскаиваюсь во всем. Мне горько и больно, что не я стану защищать тебя от тех пуль, которые теперь обрушатся на твою грудь! До этого я не чувствовал своей вины. Казалось, ничего сверх серьезного не совершал, а сейчас чувствую себя с ног до головы в крови. Что же случилось со мной, Маринка? Почему я перестал быть твоим другом? Отказался сам, добровольно… Как же прав был отец, сказав, «если любишь, останешься другом, даже если сердце будет кровью обливаться»! Ведь любил я тебя, безумно любил! И сам сгубил остатки того, что могло бы нас оставить друзьями!

Горев опустил голову и судорожно сглотнул. Голос не повиновался ему. С мукой поглядел на генерала:

— Я знаю, Евгений Владиславович, что мне смертная казнь светит. Все правильно. Заслужил. Я прошу вас разрешить мне попрощаться с родителями и родными местами. Без конвоя и наручников. Жизнью Маринки клянусь, дороже ее у меня нет, вернуться и принять приговор…

Бредин растерялся. Он чувствовал его искренность, но это было так необычно и генерал не знал, что ответить. Марина тихо сказала, глядя на Николая: