Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

сообщи Властелину, в каком страшном положении мы очутились.

Однако Мес-Ча-Ча-Га-Нис лежал, будто мертвый, Пай-Хунг совсем ослабел, а Чуиссон онемел, как Паугук. Только и слышно было, что песнь Цикады, любительницы зноя: «Бзззззз», – пела она, будто радуясь нашим мучениям.

Все громче пела она, ликуя, вне себя от восторга: «Бззззз!»

Все громче и громче – и вот уже проснулась Ани-Ми-Ки: нет, не сам Властелин, а быстрокрылая Гром-птица.

– Что душит землю Часки? Что истребляет Срединный народ? Это огромная бронзовая чаша, крышка, которой накрыл Землю Враг всего сущего, – это она убивает воздух, убивает дождь.

И Гром-птица умчалась, будто ночной ястреб, то приникая к земле, то взмывая к медному небу, и так мощно махала она крыльями, что чаша небес грохотала под их ударами.

Грохотала – но не шелохнулась.

Тогда Гром-птица ударила по ней своим молотом, сокрушавшим горы, и чаша загремела и зазвенела; а потом ударила еще раз – и чаша треснула.

И тогда Враг всего сущего с его огненным дыханием набросился на Гром-птицу.

Бам! Бабах! – ударила Гром-птица по Чаше смерти, и она треснула еще сильнее, но заметались под нею, пылая, алые стрелы.

А Враг вырвал с корнем целый дуб, чтобы сражаться им, будто дубинкой.

Бам! Бах-бабах! – послышалось снова, и небеса потемнели от пыльных туч, ужасны были мрак и жар, страшно свистели крылья, кошмарно вспыхивали глаза, и дыхание противников было то огненным, то ледяным, и с рокотом и с грохотом сходились они в небесах.

БАМ! БАНГ! – и содрогнулась чаша.

Свист, взмах, бабах! Рокот! Грохот! БАМ-БАРАБАМ, воины, противники, бойцы!

Бам! Бам-барабам! – снова и снова, и вот уже ревущими потоками хлынул на землю дождь, которому не давали пролиться месяц.

Фьюить! – метались стрелы света. Крак! – гремели мощные дубинки.

В пылу битвы прокатились противники по холмам вокруг озера Часка – и бились на ветру, и взмывали, и падали, и от этого трещали и гнулись целые рощи; метали стрелы и копья – и с неба стеной обрушился град; ломали цветы и деревья, швыряли оземь птиц, катили камни с холмов, качали озеро от берега до берега, так что волны метались и пенились. Пролетали по небу обломки меди, холодный ветер гонялся за жарким, и через всю землю Часки пролегла широкая вытоптанная тропа там, где схватились противники.

Падают, падают на землю со всех сторон последние осколки чаши. Проглядывает синее небо. Падают, падают они за горизонт – и исчезают.

Ливень истощил свои запасы, и теперь лишь моросит. Воды озера после пережитого ужаса снова окрасились приятной голубизной, и по ним бежит легкая рябь. Веет прохладный ветер, и вот из кустов, помятых и поломанных в битве, доносится голос нежнейшего и скромнейшего из певцов – зеленого, как молодая листва, виреона[70].

Что он может поделать без могучего покровителя, этот певец – то ли птичка, то ли дух, такой хрупкий, что убить его способен даже упавший цветок, даже недобрый взгляд?

Но в голосе его нет страха, и целы все перья в крыльях, он невредим и бесстрашен – и нежно поет:

– Послушай меня, послушай!

Послушай меня, послушай!

Он воспевает самое синее небо, самую зеленую листву, самый свежий воздух и рябь на озере, песня его – о самых счастливых днях, ведь теперь на озере Часка вступит наконец в свои права безмятежное лето.

Курительные дни

Угасла над озером Часка Красная луна – миновали и Багряный месяц, и месяц охоты, и месяц листопада.

На холмах у озера запылали сигнальные костры.

Это сигнал для всех: «Сходитесь на совет».

На склонах виднеются вигвамы, расписные, красивые, красные, оранжевые и коричневые – шатры собирающихся племен.

– Дни становятся короче! – кричит вестник. – Близится месяц Безумия. Разведчики старого Пебоана отыскали наш лагерь. О, черните себе лица в знак скорби по озеру Часка!

Той ночью снова нагрянули враги-лазутчики. А утром в лагере воцарился страх.

Тревожно поскрипывали ели. Трепетали кроны деревьев, робко шелестели осины. Тяжелые белые облака сталкивались в небе, словно льдины в разлившейся по весне Ассинибоинисипи.

По небу пронеслись крылатые крикуны; кто мог пищать, пищал, кто мог ворчать, ворчал – тысячи голосов влились в общий испуганный хор, порожденный страхом, порожденным этим хором.

– Грядет Белый супостат, мы – словно потомки Великой овцы, застигнутые Ва-Гашем в дороге и в миле от воды. Нас застали врасплох.

Вспыхнули смятение и паника, пока не известили Нанна Боджу, а он, рассердившись на них за робость, объявил:

– Я один решаю, что будет; возьмите, что я вам даю.

И он подул с такой силой, что со всех раскрашенных вигвамов слетели покрывала и остались одни шесты – они стояли рядами на берегах озера Часка.

– Эх вы, трусливые обитатели вигвамов! Слушайте же! Грядет война, но сначала будет перемирие на десять дней, пока я курю трубку мира; и покуда вьется ее дым, воцарится Мир. А вы пока готовьтесь, готовьтесь к тяжким испытаниям.

И вот он сел на берегу озера Часка с трубкой, а обитатели вигвамов в спешке стали готовиться.

Синяя Сойка устроила еще один тайник с желудями.

Бобр добавил к своей плотине еще две пяди.

Мускусная Крыса положила на крышу своего домика лишний слой сухого тростника.

Куропатка выкупалась в пыли, чтобы перья сильнее распушились.

Древоточец пробуравил ход в глубину ствола еще на длину своего тела.

Лиса трясла хвостом и вылизывала его, пока он не стал похож на толстый шарф.

Рыжая Белка нажевала еще десять охапок коры, чтобы сделать себе подстилку.

Бурундук затолкал в проход к своей норке еще кучку земли.

Суслик бросился за последним пучком травы, глянул на солнце и спрятался под своей добычей.

Гуси, Лебеди и Журавли улетели в теплые края.

Последняя Красная Роза уронила пять своих лепестков – последней из своих соплеменниц в прерии.

А Нанна Боджу все сидел и курил. Дым вился над вершинами деревьев, ибо погода стояла ясная, тихая и теплая, тянулся над холмами и над озером, и вот уже все кругом заволокло туманом. Загадкой веяло от этого тумана и великолепием – и дремотным спокойствием, ибо то были дни Курительного Мира. Недаром эту пору года зовут индейским летом.

Трубка мира дымила десять дней, как и было условлено. Кто мог летать, улетел, кто пожелал остаться, успел подготовиться. Тогда встал на ноги Нанна Боджу и, прежде чем двинуться прочь, вытряхнул пепел из трубки. Поднялся ветер и разнес белый