Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Сергеевич Лебедев

контексте известий 859–862 гг.: «и не даша имъ дани» подразумевает предшествующее, пусть неравноправное, соглашение 859 г. – условия его, видимо, аналогичные нормам хазарской дани, обозначены: «по бѣлѣй вѣверицѣ отъ дыма». Попытка направить пушные ресурсы за пределы Восточной Европы непосредственно силами скандинавов могла иметь место после кризиса и распада «каганата росов», «державы Дира», с выделением Киевской Руси Аскольда (ок. и до 860 г.); «наследники Дира», видимо, разделились на «русь», осевшую и обосновавшуюся в местных центрах на речных путях, на землях финских племен и словен с кривичами (обложенных данью), и «варягов» с более викингскими замашками, не считавших нужным «делиться» собранным с местной элитой. Эффект оказался прямо противоположным ожидаемому. Нумизматические данные, при любом подходе к их анализу, демонстрируют не подъем, а, напротив, спад в поступлении серебра, и его устойчивый рост начинается лишь в результате укрепления «политических, а возможно и экономических связей Руси со Скандинавией, которое в старой русской историографии получило название “призвания варягов”» (Потин, 1970: 69). Обеспечивая 300 % «прибыль» от торгового оборота Скандинавии, по отношению к получаемой «варяжской стражей» ежегодной дани в 75 марок (300 гривен), эта система политических и экономических связей для обеих сторон делала безусловно выгодным мир, и он поддерживался (даже при эпизодических, редких, немотивированных и неэффективных нарушениях 997 и 1015 гг.) до второй половины XII в., похода шведов на Ладогу в 1164 г. «Призвание» 862 года и последовавшая «корректировка» в пользу словенской знати «ряда» с варяжским князем в 864 г. создала систему русско-скандинавских отношений, оказавшуюся эффективной и действенной на последовавшие триста лет (864–1164).

Послы «руси», чуди, словен, кривичей и веси (если строго именно в этом порядке рассматривать летописный перечень участников «призвания») в 862 г. не предлагали ни в коем случае «межгосударственного договора»: князей приглашали «с родами своими», что исключало существование получателей, bauggillsmenn, за пределами управляемой области, Верхней Руси, где они должны были «княжить и володеть», отвечая за нерушимость «наряда»: функция með logum skall land byggja, законом строить страну, базовая для северных конунгов, признавалась и принималась обеими сторонами. В какой мере она совпадала с «Законом Руским», известным по ссылкам в договорах Руси с Византией, неясно; во всяком случае, с этого времени «Наряд» и «Закон» до кодификации «Русской Правды», очевидно, выступали взаимодополнительными регуляторами отношений во всей области юрисдикции «великаго князя рускаго», предъявленной внешнему миру новыми и первыми после 838 г. послами в Константинополь из полевого лагеря войск Олега под стенами византийской столицы в 907 г.

Договор 907 года Руси с Византией был основным итогом и очевидной целью этого похода общерусского войска, племенных ополчений и варяжских дружин объединенной Руси, завершившего сложение той системы отношений с Византией, к которой Русь стремилась, по крайней мере, с 838 г. (отрезок времени, равноценный советскому периоду истории России). Торговая деятельность «русов» X в. на Востоке, в которой обычно видят специфику, если не основное и единственное содержание, деятельности шведов эпохи викингов в Восточной Европе, была тесно связана со всеми последующими, как и предшествующими княжескими походами, точнее же, сами походы своей политической целью имели прежде всего правовое обеспечение этой торговли. В походе Олега, как и в последующих (да и в предыдущем походе Аскольда 860 г.), решающее значение имела предъявленная демонстрация силы, а отнюдь не реальное применение силы – оно оказывалось, на практике, проблематичным по итоговому результату: греческий огонь имперских адмиралов справлялся с русским флотом, а «балканские войны» Святослава показали, что грозные «русы», из-за щитов скьольдгарда «рыкающие, аки львы», все-таки не выдерживают натиска конных фаланг катафрактариев, тяжеловооруженной кавалерии, притягательного примера воинской тактики и эффективного вооружения для западноевропейского рыцарства.

Угроза силы как дипломатический прием, со вполне реальными и трагическими неприятностями прибрежных опустошений, где и «русы» и «славяне» действовали с привычной и давно известной византийским грекам варварской свирепостью (Шувалов, 2001: 5–12), была стимулом необходимым и достаточным для переговоров о стабильной и мирной в дальнейшем деятельности «русов, приходящих в Константинополь», ежегодно пригонявших в Столицу, слава Богу, не боевые корабли, а лесные однодревки – «моноксилы». Переоснащенные «всем тем нужным, чего им недостает: парусами, мачтами, кормилами», заранее припасенными для морского перехода (Константин Багрянородный, 1989: 49, Гл. 9), загруженные мехами, воском и медом полюдья, эти безвредные торговые суда доставляли каждый летний сезон привычных «русов», готовых закупать «паволок лише пре 50 золотник» и вполне согласных на имперскую регламентацию все равно весьма выгодной для обеих сторон торговли.

Договоры Руси с Византией, документированные в 907, 912, 944 гг. и последующие годы правления правопреемников «первых князей», с высокой степенью вероятности предполагаемые в 860 г. и, видимо, подразумевавшиеся «посольством 838 года», прежде всего регулярно, при каждой смене «архонта Росии», правителя на киевском престоле, воссоздавали, поддерживали, корректировали правовое поле экспортно-импортной торговли – на константинопольских столичных рынках и торговых базах – великого князя рускаго (Сахаров, 1980: 162–170), его собственной, великокняжеской торговой агентуры, коллектива и членов великокняжеского рода, выделенных договорами «великих князей», «светлых князей» и «всякого княжья» не до конца ныне ясной общерусской иерархии, городовых общин, боярства и «гостей», так или иначе сопричастных к ежегодному «сбыту полюдья» (Рыбаков, 1982). «Великий князь русский» выступает главою и своего рода «менеджером» военно-торговой корпорации «русов», вероятно складывавшейся десятилетиями и веками (по крайней мере, с середины VIII и к середине X столетия, когда она уверенно и стабильно действовала «в трех центрах Руси»), но при этом опирающейся на сеть «славиний», а в силу этого – с начала и до конца процесса неуклонно, неизбежно и необходимо «славянизирующейся» (судя по княжеским именам, к концу IX столетия этот процесс шел уже не одно поколение).

«Свободный воинский промысел» русов в Закаспии, по характеру наиболее близкий «походам викингов» на Западе, в наименьшей мере затрагивал внутренние процессы, отношения и интересы Руси. Поредевшие в боях с мусульманами и хазарами дружины возвращались, неся с собою добычу и серебро, пополнявшие оборот киевских, волжских, новгородских и ладожских рынков. Обустроенные на постоянной службе у воевод «отроки… изоделися суть оружием и порты», остальные «находники» спешили на родину, «за море»; наиболее удачливые могли закончить свой век «лучшими из руси, bastr i ruthi» и упокоиться с конем и наложницей в устланной привозными тканями и дорогими мехами погребальной камере под каким-нибудь из курганов Хемландена Бирки.

9.3. Уровни обмена

Обобщая данные исторических и археологических памятников, необходимо констатировать, что различные этапы и стороны русско-скандинавских отношений неравномерно отразились в разных группах источников. Систематизация сведений скандинавских саг в «Россике» Е. А. Рыдзевской и сводках Т. Н. Джаксон, рунических надписей и исландских географических сочинений в сводах Е. А. Мельниковой, археологических материалов, проведенная коллективными силами исследователей, подтверждает давно уже обоснованный вывод о том, что ни теория «норманнского завоевания», ни «норманнской колонизации» важнейших