Первостепь - Геннадий Падаманс

Режущий Бивень раскруглил щёки в улыбке, как нелюдь, как сытый медведь. Вкрадчивая поступь отважного льва неотвратима, приближается ближе и ближе – и он с упоением вглядывается в янтарные глаза. Всё же судьба свела их опять. Значит, эти глаза примут его копьё. Или его глаза примут когти. Без ропота. Когда человек примиряется с неизбежным, из него вырывается сжатая мощь. И он готов хохотать. Он ничего больше не держит в себе. Режущему Бивню казалось, что он готов хохотать. Как только лев бросится на него, он согнёт ногу в колене, присядет и выставит вперёд копьё. Рыжегривый напорется на копьё всей своею громадой и погибнет, если не сможет отбить копьё лапой. Или погибнет он сам, если копьё его дрогнет. Хороший танец. Чем грустить и тосковать много предлинных дней, не лучше ли сразу спросить судьбу: да или нет? И если нет, тогда он обещает себе, воистину обещает, что… Тень Большеглазого Сыча встаёт перед ним, заслоняя всё остальное. Вот куда он попадёт, обескровленный… Слабый. И он вздыхает, охваченный мимолётным смятением. Что ж. Всё равно он обещает себе, всё равно. Но его обещание неожиданно обрывается, потому что вдруг происходит невероятное. Большеглазый Сыч испарился. Отважный лев останавливается. Отважный лев не желает так же спрашивать свою судьбу, отважный лев отвернулся. Невероятно! Режущий Бивень от неверия неспособен даже на смех. Что происходит? Что с ним творится?

Но тогда его ждёт Сосновый Корень. Тогда он должен, наконец, откромсать ноздри, покуда лев переминается в нерешительности и лупит землю дугообразным хвостом, будто земля повинна в его низкой трусости. Разве земля? Нет – другое. Другой!

Режущий Бивень не успевает обрадоваться до конца. Повернувшись к быку, он только теперь замечает бегущих охотников. Львицы вскочили и, огрызаясь, отходят. Рогач и Трясёт-Хвостом с ощеренными копьями в руках уже совсем рядом. Так вот кто испортил смертельный танец… Режущий Бивень вздыхает: как жаль. Действительно, жаль.

Но теперь ему придётся докончить свои обещания. Теперь он сожжёт сухожилия и сожжёт ноздри, а потом истолчёт в порошок обгорелое, впитавшее силу огня. Он разрежет плечо Соснового Корня и вотрёт порошок сухожилий в плечо. А порошок из ноздрей вотрёт в надрез на переносице. И сила вернётся к Сосновому Корню. Зубр излечит его. Отдаст назад, что раньше забрал. Сосновый Корень оправится. Станет таким, как и прежде. Таким – и другим. Неустрашимым, чутким и метким.

И он сам, возможно, оправится тоже. Потому что этот мир никак не отпускает. Потому что он нужен здесь. Всё ещё здесь, а не там, где сейчас Утренняя Радуга. Не там.

****

Белый Стервятник перестал ждать подругу. Он и не приметил, как это случилось, когда и почему. Просто ему перестали мерещиться белые крылья в солнечном блеске, перестали – и всё. И он как бы забыл.

А внизу, под ним, расстилалась весна. Необъятная степь зацветала. Красивее всех полыхали алые маки на солнечных склонах. Белый Стервятник, конечно, не какая-нибудь там пчела, дуреющая от цветочной пестроты, не гудящий восторженный шмель, но и ему куда приятнее видеть раздолье цветов, чем поникшие чахлые травы. Красные пионы на речном берегу казались кусочками нежного мяса – они и были мясом для радостных пчёл, для шмелей, и для стервятника были мясом, но мясом для глаз, а не для желудка. Мясом, которое не обязательно поедать, на которое лучше глядеть, чтобы знать, что оно всегда есть – и не тревожиться, не горевать. А жёлтые солнышки одуванчиков устилали целые поляны, словно передразнивая великое светило вверху или, наоборот, подражая ему, в меру своих малых сил, откликаясь светильцами. Откликаясь так здорово, как сам Белый Стервятник никогда не умел. Не умел он ни выть, ни петь, ни обрастать прекрасными перьями – ему оставалось лишь наблюдать. И – тоже – радоваться. Радоваться облачившимся белыми звёздчатыми кистями кустам ирги, и жёлтым глазам маргариток, окаймлённых нежными белыми пальчиками, и блестящим метёлкам пушицы, и убегающим под деревья фиолетовым колокольчикам. Много чему мог он радоваться – всему: солнцу, небу, весне, цветам… И всё же незримая тень беспокойства откуда-то наползала чёрными дымными клубами – иногда, на мгновение, эти чёрные клубы удавалось заметить. И тогда Белый Стервятник словно кого-то спрашивал, задавал тревожный вопрос: «Почему?» – но не мог расслышать ответа. И тотчас же успокаивался. Почему раньше срока пришла весна, почему так быстро, торопливо зацвела степь – разве его это дела? Пускай бескрылые двуногие пляшут и бьют в округлые чурки, пускай вопрошают духов и восстанавливают равновесие. А его дело – чистить. И уповать на свои крылья. На широкие крылья и крепкий клюв.

Но бескрылые двуногие вели себя так же странно, как и вся суетливая степь. Они – наоборот – не плясали, не пели, не радовались. Они как-то сникли и бродили понурые, а над их холмиками из шкур беспокойства роилось больше, чем где бы то ни было. И Белый Стервятник спешил отвести глаза от двуногой унылости, спешил повернуть.

Многие поворачивали, не только он. Зубры так и не вышли в его владения, как он ни ждал. Косматые неуклонно держались солнечного восхода и мало-помалу, не спеша, удалялись. Туда же тянулись и буйные лошади, и проворные сайгаки, и медленные длиннорогие туры, и неприметные в высокой траве кабаны, и небольшие группы оленей, чьи вожаки не уставали чесать по дороге молодые рога, а ещё лоси, аврохи, большеухие ослы.

Совсем пропали гиены. Так же, как и всегда мало заметные волки, так же, как шакалы. Из клыкастых только львы оставались на месте, держась за свои земли. Могучий Рыжегривый как будто бы потерял сон. Лежал на груди, поджав под себя лапы, и дышал так, словно где-то носился всю ночь напролёт и теперь умирал от усталости. Белый Стервятник не первое солнце парит в синем небе. Он знает всё обо всех. Он знает, что грозный лев не способен покрыться пахучей росой, как, например, часто в жару вытворяют двуногие, скинув лишние шкуры. У льва одна шкура – и она остаётся сухой. Он выдыхает росу через пасть, учащённо и глубоко дышит. Лев обычно так делает – но сейчас он делал это совсем иначе. Он выдыхал не росу. Он выдыхал всё ту же тревогу из своих мощных недр – и стервятнику сразу же становилось не по себе, как только он пробовал, по привычке, понаблюдать свысока за львом.

Однако, наверное, незачем ему было наблюдать львов. Львы прекратили охотиться. У них не появились игривые львята, иногда умирающие в траве. Львы не охотились и не занимались любовью. Зато они выли по ночам, как волки, мешая спать. Рычали в чёрное небо, не соглашаясь, распарывая на миг гнетущие объятья сумерек – и вся остальная степь содрогалась от их несогласия. И торопилась к восходу. Четвероногая степь торопилась. И даже безногая, кажется, уползала.