Первостепь - Геннадий Падаманс

Замерли все. Напряжённо глядят. Ждут напутствия. Так полагается. Принято так. Бурый Лис обводит медленным взглядом людей и опять говорит:

– Пускай мои люди не доверяются переменам. Всё всегда возобновляется. Всё повторяется. Потому ничего не исчезнет. Нет повода горевать. Души приходят сюда не только для радостей, но и для тягот. Нет одного без другого. Всё равнозначно.

Закончил Бурый Лис свою речь. Устал. Опустились глаза. Поклонился. Напутствие сказано. Всё. Пёстрый Фазан может теперь уходить, как и все, но никто не расходится. Все повторяют внутри слова Бурого Лиса. И Пёстрый Фазан повторяет. «Нет повода горевать».

Летняя Роса тоже тут, вместе со всеми. Печально глядит. Такая красивая, такая… Пёстрый Фазан вдруг заметил её и сразу же позабыл о словах Бурого Лиса. Больше не повторяет про возобновление. Зато вспомнил о своём дудаке. Поднял с земли, отряхнул и незаметно подступил ко вдове. Прикоснулся рукой к её локтю.

Она вздрогнула.

– Вот, Летняя Роса, прими охотничью добычу.

Улыбнулась вдова. Такая красивая. Такая… Словно солнце сияет прямо перед глазами, словно спустилось на землю и ослепило охотника. Смутился Пёстрый Фазан, как мальчишка. Отдал добычу и поскорее прочь. К себе, в свой чум.

****

Зачинается серое утро. Сырые сонные травы медленно распрямляются навстречу невидимому солнцу. Промозглый ночной туман стекается в рваные клочья и неторопливо пятится прочь. Забавный дождик уснул. Зато откуда-то издалека, из размытой туманом рощицы, долетает нехитрая песня синицы. «Утро пришло!» – повторяет она на своём языке. Утро пришло, и далёкая рощица принадлежит звонкой птице.

Режущий Бивень задумчиво глядит в сторону восхода. Он не претендует на птичьи владения. У него другие замыслы. Сегодня солнце не явится обозреть степь. Значит, и его действиям помочь некому. Но и зубру тоже никто не поможет. Они одни. Так ему кажется.

Недалеко от его ног шуршит кучка осклизлой трухи, нанесенной ветром и талыми водами с ближних кустов. В трухе копошится землеройка. Она легко поместилась бы у охотника на ладони вместе с хвостом, потому она его не замечает. Просто скала тумана. Зато он хорошо может разглядеть вечно голодную серую белозубку. Она вытащила из-под трухи длинного-предлинного дождевого червя и осторожно укусила Длиннющего в голову, чтобы тот не противился, когда она станет его поедать. После того, как душа червя отлетит. Хороший знак удачной охоты. Но Режущий Бивень потихоньку отступает назад, чтобы мятущаяся душа червя не ошиблась и не подумала, будто это он её выгнал. Это еда землеройки, сама пускай и отвечает, ему вмешиваться ни к чему.

Он и не подозревал, что зубр находится так близко. Но тёмный холмик неподалёку неожиданно встал на косматые лапы и превратился в рогатую гору с горбатой холкой, словно у мамонта. Зубр хрипло хрюкнул, как большой кабан, а потом даже рыкнул всё так же хрипло. Режущий Бивень тут же присел и продолжил своё отступление к колючим кустам боярышника. Укрывшись, он снял с головы волчарник, стянул с плеча Лук, положил на землю колчан со стрелами, приготовил стрелу с тяжёлым каменным наконечником. Зубр не боится змей, значит, не испугается и отравленных стрел. Нужно поразить наверняка обычной стрелой. Лучше с первого раза. Потому что второго может не быть.

Осталось подозвать быка.

Охотник достаёт из котомки специальный кусок бересты, ловко скатывает в расширяющуюся дуду, зубриный вабик, делает несколько глубоких вдохов и прикладывает узкий конец вабика к губам. Он мычит что есть сил, но срывается на хрип, словно давится, чтобы соперник почувствовал его колебания и без сомнений ринулся в бой.

Зубра ничуть не удивил столь ранний призыв из-за низких кустов. Когда хочется драться, когда ноги зудят, а рога чешутся – не до таких мелочей. К тому же его ответный рёв оказался намного громче, и Косматый не сомневался, что вот-вот увидит убегающего врага. Он замычал ещё грознее и решительно двинулся в сторону тёмных полосок кустов. Но его мутные от мгновенного гнева выпученные глаза, и без того не особенно острые, никак не могли узреть противника. Если его вызывали на бой всего лишь кусты, он готов был растоптать и кусты, потому что не было большой разницы для него, что топтать и бодать. Всё равно в каких-то потаённых закоулках своего огромного тела он уже понимал, что придётся растаптывать свою собственную судьбу, которая от него так подло отвернулась, которая стала невидимой, как тот странный противник. Разве мог он с таким согласиться, когда у него ещё столько скучающих сил. Конечно, не мог. Не признавал. Не желал видеть. Желал растоптать.

Так ведь когда-то бывает со всеми. Живёшь, живёшь – а нечто невидимое внутри тебя вдруг решило, что пора уходить – и как тебе согласиться? Ты не соглашаешься, ты рвёшься в бой, хотя так и не можешь понять – с кем же тебе нужно сражаться. Ни с кем. Просто выпустить вон излишнюю прыть. Как пар из ноздрей. Режущий Бивень, надевая обратно волчий наголовник, как раз подумал об этом. О том, кто же из них решил уходить, он или зубр. Может быть, оба… Но бык приблизился на удобное расстояние – и охотник отбросил никчемные думы. Он встал с Луком в руках и вышел из-за кустов маской к врагу. Зубр опешил, остановился и пригнул морду к земле. Нечто иное ожидал он увидеть. Совсем не такое. Не двуногого с волчьей пастью… Но, может, как раз и такое. Наверное, рогатый вдруг начал что-то понимать. Постепенно, с каждым биением грузного сердца. Так лёд на зимней реке истончается, истончается – а потом трескает с грохотом. Бык тоже треснул. Фыркнул ноздрями, обдав паром землю, будто мало ей влаги сегодня, ударил копытом, как буйная лошадь. И услышал чужие завораживающие слова.

– Вот, брат, не гневайся. Вместе танцуем. Если стрела охотника вонзится в твой бок, тогда сбросишь одежды и отправишься на другие поля. Если твои рога пронзят охотника, тогда он сбросит одежды и отправится на другие поля. Пусть длится Танец. Стрела летит.

Охотник натянул тетиву до самого глаза – и бык покорно отвернулся. Режущий Бивень заранее увидел пернатый комель стрелы, торчащий из косматой шеи. Неотвратимо представил себе. И замер на вдохе, слился с быком. Два сердца вздрогнули разом, охотник почувствовал миг – и медленно-медленно спустил тетиву. Стрела обожгла сжимающий Лук кулак, дзинькнула в воздухе и летела так долго, что, наверное, Режущий Бивень успел бы продумать о многом – но перед ним неслось что-то бычье, туманное, смутное, неслось и не проносилось. А потом тявкнула кожа, и стрела вонзилась точно туда, где он уже загодя видел её. Давным-давно или только что видел. И он, наконец, выдохнул воздух из застывшей груди. Тяжёлый наконечник стрелы отыскал свою жертву и проткнул ей трахею. Бык дыряво захрипел и теперь только бросился в бой до конца. Бросился в смерть, потому что ноги его уже знали об этом и вдруг споткнулись. Все сразу. Эта часть танца завершилась падением. Зубр грохнулся оземь, задрыгался, захрипел вновь пустым горлом и быстро умолк. Режущий Бивень, изумлённый столь лёгкой победой, отступил за кусты, давая возможность душе быка отойти. Он достал кремневый нож из котомки, взял в руку копьё, а удачливый Лук с благодарностью оставил отдыхать. Копьём он добьёт быка, если тело того всё ещё сопротивляется неизбежному. А ножом вырежет сухожилия из задней ноги и чёрные ноздри для Соснового Корня. А так же отрежет изумительно вкусный язык для духов.