МоделBiblos. Модельный бизнес по-русски - Владислав Метревели

Толпившиеся в комнате сотрудники офиса, родственники участниц, журналисты, надеявшиеся заполучить билеты на фуршет в ресторан «Белый лебедь», стали наконец рассасываться, и Соня опять увидела Максима, который мялся, не решаясь подойти, – очевидно, боялся быть обвиненным, что примазывается к свалившейся на подругу неожиданной славе. Приставленная к Соне оберегать ее от нежелательных теперь контактов одна из сотрудниц НикВаса (между собой девочки называли ее Пушок за порхающую походку при обширных габаритах), тем не менее не стала препятствовать, когда Максим подошел-таки к ним:

– Тебе ничего не надо? Не хочется попить там или…

– Нет, Максим, спасибо. – Растерянный голос Сони больше чем что-либо говорил ему о ее состоянии, но ничего поделать было нельзя.

Для простых смертных Соня Цветкова на год превращалась в символ города, самую желанную теперь для многих, и мало кто из них, этих смертных, понимал, что на самом деле практически ничего не менялось. Люди сами переводили себя в отношениях с «королевой» на особый режим общения.

Максима оттеснили желающие поздравить Мисс. Таких было довольно много. Здесь же наконец оказалась съемочная группа, и, захлопав в ладоши, Пушок попросила «всех посторонних» покинуть комнату.

Потолкавшись в дверях, растворился Семен Сторик, один из членов жюри, всегда с сальной головой и сальным же голосом, которым он пытался увлечь начинающих красавиц, суля им карьеру и возможности быть принятыми в знаменитое московское модельное агентство, с владельцами которого он якобы был на дружеской ноге. Семен не зря попадал в жюри практически всех конкурсов красоты, проходящих в столице, – он являлся давним светским персонажем, но влиять на судьбы участниц и тем более устраивать кого бы то ни было в самое известное агентство России он конечно же был не в состоянии. Хорошую, перспективную девочку туда и так бы взяли с удовольствием, а страшилу не смог бы спродюсировать и сам Классик. Однажды на его показе в знаменитом Доме моды на подиум вышла небольшого роста чернявенькая девушка с невзрачным личиком. Довольно профессионально двигалась от начала к концу языка и обратно. На лице ее было написано полное превосходство и удовлетворение достигнутым. Но, несмотря на ее походку и умение показывать платье, позировать фотографам и держать лицо, зрители в зале пребывали в полном недоумении. В моменты ее выходов по рядам шелестели вопросы, задаваемые друг другу: «Откуда такая?» и «Это еще кто?». Больше ее никто не видел ни на показах Классика, ни на репетициях. Родители предпочли не травмировать девочку новыми играми в «звезду подиума», удовлетворившись дебютом, за который заплачено было новыми стеклопакетами в здании Дома моды. А как еще жить известному модельеру в стране, где мода интересует публику только как выход амбиций и выплеск эмоций, а не как эталон стиля и средство поддержания внешнего вида. А в середине девяностых она именно так и воспринималась. По крайней мере, отечественная. Даже в исполнении Классика.

В сторонке плакала одна из попавших в финальную пятерку, но так и не получившая никакой номинации Марина Босая. «С такой фамилией вряд ли ей что-то обломится» – вспомнилось Соне пророчество, услышанное где-то за кулисами незадолго до начала конкурса. Фамилия на самом деле совсем ни при чем. Случались победительницы с фамилиями Кривая, Однорукова и даже Подслеповатых. А Босая была недурна собой. Но что-то, очевидно, в лотерейном барабане, раздающем выигрышные шары, разладилось, и теперь Марина горько рыдала. Сначала ее утешали, но сейчас уже до нее не было никакого дела, так же как до оставленных на сцене чьих-то туфель с ободранными каблуками, ленточек из национального костюма кого-то из участниц, а также трех человек с местного телеканала, которые не успели отснять что-то положенное по сценарию и теперь метались в поисках победительницы по пустеющему залу. А она была тут же, за сценой, в объятиях наконец-то прорвавшейся к ней мамы. Но НикВас уже тянул ее к выходу – надо было срочно ехать в офис и решать какие-то вопросы.

– Доченька, ну как же… Что отцу-то сказать, боже, как теперь?

На лице бедной женщины отражались такая боль и участие, что Максиму стало дурно. Ноги его подкашивались, и только сознание того, что Соньке еще тяжелее, не позволяло расслабиться и опуститься на пол прямо под вешалками.

– Серафима Антоновна, – НикВас зыркнул глазами на Пушка, чтобы та взяла на себя мамашу, – нам ехать надо. Не волнуйтесь, ничего с вашей Сонечкой не случится. Она теперь у нас чемпионка. Немного еще придется подзадержаться. Титул-то ведь получила. Придется повременить с возвращением домой. А иначе к чему были все трудности?! Ну, давай, красавица, живее, иначе и к утру не соберемся. – Это уже к Соне.

Пушок подлетела, сумку сует в руки, одновременно запихивая туда свертки с туфлями, платьем, спортивным костюмом, которые Соня, сама не помня того, уже успела разложить по пакетам и плотно свернуть каждый в отдельности.

– Сейчас, сейчас. – Она заторопилась. – Мама, я скоро… не ложитесь.

– Ой, да какой уж тут сон. Там папке, наверное, уже телефон оборвали.

Цветковы переехали сюда много лет назад, но не теряли связей с многочисленными родственниками, разбросанными по всем республикам бывшего СССР. У Сониного отца было пятеро братьев и две сестры. Двое из них жили в Ташкенте, остальных раскидало от Иркутска до Киева.

Мать с отцом всю жизнь проработали на оборонном предприятии. Последнее время завод почти не действовал, и родители перебивались пенсией и редкими подачками, связанными с левыми заказами, принимаемыми иногда нынешними хозяевами того самого завода, вокруг которого более пятидесяти лет назад и вырос собственно город. Кормившего в былые времена всю область. Воспитавшего не одно поколение. Бывшего героем рассказов и анекдотов, как человек, покрывший себя несмываемой славой и теперь пожинающий плоды популярности. Но в несколько лет все развеялось как туман. Набирающие силу процессы растопили годами отстраиваемые связи между людьми, регионами и уровнями производственного управления. Завод превратился в ненужный придаток города, а люди теперь устраивались каждый как мог. Кто имел возможность украсть – украл, если дали украсть, потому что желающих поживиться за государственный счет было много. Кто не имел привычки брать чужое, того затоптали и выкинули на обочину еще быстрее. Отец Сони удержался благодаря давним знакомствам со старыми руководителями предприятия – учились вместе, иногда выпивали по праздникам. При новых хозяевах его по счастливой случайности обошли сокращения. А может, и нужен был специалист на всякий случай. Профессионалов своего дела практически не оставалось. Так он и затерялся в огромной махине. Сидел в своем отделе, сам с собою передвигал шахматы, слушал радио и курил. Мать же, Серафима Антоновна, напротив, не смирилась с застойным положением дел. Она, по жизни активная, все время куда-то бежала, что-то писала в верха, жалуясь на новую власть ей самой же. Тянула и дом, и огород, созванивалась с родственниками, посылала посылки какие-то, успевала подгонять отца. Вот и на конкурс пришла она одна, отец остался смотреть по телевизору.