Квинт Лициний 2 - Аноним Oxygen

- О, а что вы тут делаете... молодой человек?

Я привстал с табуретки-лестницы и повернулся. На меня с легкой улыбкой пристально смотрел пожилой армянин.

Сделал честные глаза и, выгадывая время, ответил:

- Каталог изучаю... И журналы по математике. Вот, в частности, - я махнул рукой в сторону стопки отложенных журналов.

- А кто вас сюда пустил, молодой человек? - ласково уточнил он, - на научного работника, для которых предназначено это заведение, вы, уж извините, пока не очень походите.

Черт. Похоже, он имеет право задавать такие вопросы.

Я быстро прикинул варианты, причем первым почему-то был "сделать ноги". Перед глазами промелькнул маршрут побега со всеми его поворотами, лестницами и переходами, и я порадовался тому, что добегу до вахтерши раньше, чем он туда докричится.

"А, собственно, чего я так напрягся"? - сообразил с облегчением, - "Ну не принято сейчас увольнять с работы за такое. В самом худшем случае маму слегка пожурят".

И я вежливо уточнил:

- А что отличает научного работника от остальных: бумага с печатью или научный способ мышления?

- Ого! - он прислонился к шкафу, готовясь к разговору. - Интересная постановка вопроса. Даже правильная. Что-то знаете о Декарте?

- О Декарте... - я коротко задумался, затем огорченно развел руками. - Да он уже несколько десятилетий не так актуален. Декарт, Лейбниц... Им повезло, что они не дожили до Гёделя. А вот Расселу и Гилберту повезло меньше.

- Да что вы говорите?! - сарказм щедро сочился из каждого его слова.

- Да, - грустно покивал я, - да... Представляете, этот негодяй Гёдель обрушил все здание современной науки. Вся Декартовская наука, вся эпоха Просвещения зиждилась на том, что все сущее можно доказать и познать. Все! Ну, а чего доказать и познать нельзя - того, значит, и не существует. Какие титаны строили этот храм науки! Сколько столетий! А потом пришел Гёдель, вероятно, величайший логик всех времен, и выдернул из-под этого здания фундамент. Оказалось, что ничего нельзя познать полностью и непротиворечиво, потому что для любой системы научных знаний будут существовать парадоксы и необъяснимые явления. Храм науки еще висит в воздухе, бригады строителей продолжают растить башенки вверх, а фундамента уже нет. А самое страшное, знаете, что?

Как выразительны все же армянские глаза! Сначала, до того, как я начал свой спич, они были снисходительно-ироничны с оттенком легкого добродушия. Этакий взгляд пожилого и предельно сытого кота на сдуру выбежавшего из-за угла мышонка. Потом в них промелькнуло удивление - не содержанием моей речи, нет, лишь ее связностью, способностью нанизывать слово на слово. А затем, когда он вслушался в смысл, и я увидел возникшее понимание, это легкое удивление сменилось недоверием и, под конец, опаской.

Я выдержал паузу, и он, кривовато улыбнувшись, переспросил:

- Ну и что? Не томите.

- А вот, - я повернулся и ткнул пальцем в один из журналов, - десять лет назад доказали... Как бы это объяснить... Смотрите, есть истина нашего мира. Ну, то, как на самом деле он устроен. Эта истина состоит из бесконечного числа истинных утверждений. Гёдель показал, что помимо истинных доказуемых есть истинные недоказуемые утверждения. А намедни выяснилось, что класс этих истинных недоказуемых утверждений бесконечен. Вдумайтесь! Мы не только никогда не будем знать о мире все, но мы даже не будем знать, какую часть истины мы познали, а сколько нам осталось неведомо, поскольку от нас сокрыта бес-ко-неч-ность истинных утверждений! Здорово, правда? И этот барьер принципиально непробиваем, вне зависимости от степени нашего развития и усилий, бросаемых на познание мира.

- А вы уверены, - он пошевелил в воздухе пальцами-сосисками, - что правильно поняли написанное?

- Увы, - кивнул я, - уверен. Хотите, подберу статьи из наших журналов?

- Да, - очнулся он, - кстати, возвращаясь к моему первому вопросу...

- Ой, Давид Вартанович! - из-за угла весьма кстати вывернула мама, - здравствуйте.

- А, Ирочка, здравствуй. Не знаешь, чей это молодой человек и что он тут у тебя делает?

- Это - мой... - мама зарозовелась и молитвенно сложила руки, - Андрюша, пришел меня проведать. Попросился журналы по математике посмотреть. Он ею заинтересовался недавно.

- Кхе... - армянин шагнул вперед, к раскрытому журналу и наклонился, пытаясь вчитаться в густо испещренный символами текст. Хватило его ненадолго, от силы на абзац. - Вроде и английским свободно владею, - чуть смущенно признался он, - а ни одной фразы не понимаю.

Он выпрямился и устремил на меня оценивающий взгляд, что-то про себя решая. Я замер, не дыша. Если меня исторгнут из этого рая, будет очень нездорово. Альтернативы нет.

- Хорошо, Андрей. Пойдемте.

Он развернулся и решительно зашагал по залу. Я пристроился рядом.

- Странно, - заговорил он, чуть отойдя, - я ничего такого не слышал. Нет, я, конечно, не математик. Я всю жизнь с хлопчатником работал, - доверительно сообщил он, - но у меня был Учитель, да. Вавилов, слышали о таком?

- Эээ... Раз хлопчатник, значит Николай Иванович?

Он с одобритением посмотрел на меня:

- Молодец. Да, он. Быть его учеником, это, знаете ли, накладывает, да. Я стараюсь быть в курсе науки вообще, смотреть широко. Но такого не слышал, нет.

- Понимаете, Давид Вартанович... Это как в доме повешенного не принято говорить о веревке, так же и в храме современной науки не любят вспоминать о Гёделе. Его теорема о неполноте ничуть не сложнее для популяризации, чем теория относительности Эйнштейна, но популярности не наступило. Может быть, потому, что люди все еще хотят надеяться, что кто-то, наконец, скажет им всю настоящую правду - сиречь истину? А нет ее больше. Светлая ей память, она была так красива и так страшна, но поиск ее был так велик.

- Может, какая-нибудь ошибка? - с надеждой спросил мой спутник. Мы остановились на широкой лестничной площадки у огромного, метров пять в высоту, окна. Давид Вартанович переводил дух, пытаясь справиться с одышкой.

- Да вряд ли. Уже почти пятьдесят лет минуло. Два поколения математиков перепроверяло. Это ж не синхрофазотрон, тут только лист бумаги да карандаш надо. Кстати, ситуация с этим кризисом очень на физику похожа. Ну, помните, все эти настроения конца прошлого века, что все уже открыто и известно, осталось по углам немного разгрести? А из тех углов как повалили, то квантовая физика с ее принципом неопределенности, то теория относительности Эйнштейна? Вот и в математике так же было тогда. Уже все, финишная прямая, почти полная ясность в основах. Вот-вот, и будет создана самоочевидная аксиоматика, из которой на основе однозначной логики будет расти весь куст человеческого познания. Рассел как раз написал фундаментальный трактат "Principia Mathematica", чтобы, значит, навести полный и окончательный порядок в математике. Так, чуть-чуть небольшие неясности остались, кое-где подрихтовать - и все. Первым из великих, кстати, Гильберт заподозрил недоброе. Ну, право, это ж не зер гут, когда из парадоксов, обнаруженных в теории множеств, без всякой логической ошибки можно вывести, что "1 = 2"! Риманы еще всякие хулиганят, попрекают недоказанностью пятого постулата Эвклида. Непорядок. И Гилберт в ответ составил целую программу исследований для будущих поколений. Если бы ее выполнили, то, в частности, доказали бы, что полнота мира принципиально познаваема. А Гёдель взял и доказал обратное! И этим закрыл век Просвещения. Все. Мы никогда не познаем весь мир.