Мой любимый враг - Рита Навьер

Дима Рощин

Я, оказывается, совсем забыл родной город. Хотя особого родства я не чувствовал ни когда мы из аэропорта ползли в такси по бесконечным пробкам, ни когда остановились у высоких кованых ворот, за которыми, надо понимать, возвышался отчий дом, слегка выцветший, но все еще помпезный, ни когда я оказался в комнате, которая прежде, в далёком детстве, была моей. И вот хоть бы что-нибудь шевельнулось в душе – нет, ни единой эмоции, одно сплошное уныние.

В принципе, я ожидал худшего. Чего-то такого… провинциально-колоритного. Но нет, город как город, только будто чужой.

Минувшие десять лет наслоились на тот период слишком плотно и прочно. Из всей своей жизни здесь я помнил лишь какие-то дурацкие обрывочные эпизоды. И то смутно.

Кое-какие вещи, правда, узнавал, да. Игрушки, например. Заглянул в стенной шкаф, обнаружил там безрукого робота и сразу вспомнил, как, когда и с кем оторвал ему руку. Ну и так, всплывало всякое по мелочи.

А вот маму воспоминания придавили жёстко.

В первый вечер нашего возвращения она то и дело оглядывала стены, горестно вздыхала и прижимала к груди руку, будто видеть наш старый дом – для неё пытка. А ночью я проснулся от её всхлипов. На самом деле плакала она едва слышно, просто я сплю чутко.

Я вышел в коридор и обнаружил, что мама закрылась в комнате Вадика.

Пришлось забить на сон и полночи её успокаивать. Подавать капли, салфетки, выслушивать в сто тысячный раз про то, каким необыкновенным был Вадик.

Впрочем, дело это уже привычное, но иногда мне кажется, что я и сам начинаю потихоньку сходить с ума, ну или близок к этому. На этот раз хотя бы обошлось без истерик.

Самое досадное, что я практически не помню маму нормальной. В смысле, такой, какой она была когда-то давно, до того, как Вадик в пьяном угаре сбил насмерть ребенка. И до того, как отец этого ребенка изувечил затем самого Вадика. Тогда у матери и случился первый срыв.

Вадика долго лечили в нейрохирургии, а маму – в неврологии. Меня же отец спровадил к бабушке, своей матери, в Питер. Позже рассказывал, что я отчаянно протестовал. Не знаю, от чего больше хотел оградить меня отец: от маминых приступов, во время которых она иступлено выла, что без Вадика умрет и требовала от отца: «Сделай же что-нибудь!». Или, действительно, от того человека, который, по словам отца, поклялся, что за гибель своей дочки он положит всю нашу семью.

Позже, когда Вадика разрешили перевозить, мои тоже переехали в Питер. Отец сразу получил там должность. И маме на время полегчало – брат выкарабкался и даже овощем не стал.

Тогда она ещё надеялась, что он окончательно поправится и ещё сможет ходить. Правда, её энтузиазм, с которым он бросилась ставить брата на ноги, тоже слегка напоминал одержимость.

Несколько раз она возила Вадика в Германию, показывала лучшим врачам, но чуда не случилось. Он научился двигать правой рукой и совсем немного левой, но так и остался прикован к коляске. К тому же, постоянно жаловался на боли в спине и пристрастился к обезболивающим, которые под конец уже ему не помогали. Иногда он пробовал какие-то вещества, от которых превращался в мешок. Но чаще срывался на нас: на мне, на маме и отце, на сиделке и горничной. Чуть что орал: «Ну сдайте уже меня в хоспис, всем легче станет». Или: «Вы все только и ждете, чтобы я скорее сдох. Ничего, недолго осталось».

Отец в такие моменты ужасно бесился. Ну а маму его истерики сводили с ума. Она и без того последние года три, с тех пор как не осталось никакой надежды на его выздоровление, всё время хандрила. Да и с отцом у них не ладилось. В конце концов отец от нас ушёл к другой. Почти сразу затеял развод, который ей все нервы вымотал. И развелись они буквально за пару недель до того, как Вадика не стало.

Мать сначала искала виноватых, не хотела верить, что Вадик сделал это сам, что это был его выбор. Словно обезумев, бросалась на отца, на перепуганную сиделку, на горничную и даже на меня. А потом у неё будто силы вдруг иссякли, и она потухла. И честно, я даже не знаю, что страшнее.

Я думал, что отец вернётся домой, ну хотя бы на первое время. Думал, мы вместе это переживём. Ждал, что он как-то поможет матери, поддержит её. Но отец очень быстро влился в свою новую жизнь, а нас попросту отсёк.

Нет, со мной он встречался иногда, звонил, всё как положено, интересовался моими делами, ну и исправно закидывал деньги на карту, даже больше, чем обычно. Однако при этом говорил: «Ты – мой сын, и я никогда от тебя не откажусь. Но твоя мама – взрослая женщина и, уж прости, мы с ней давно чужие люди. Плохо ей? И мне плохо. Я ведь тоже сына потерял, но как-то держусь. И ей пора взять себя в руки. Ну а если вдруг что – вызывай скорую».

Потом его новую пассию, Ксюшу, накрыл жестокий токсикоз, и отец превратился в квочку. Последний раз, когда мы виделись в Старбаксе, он то и дело звонил ей и сюсюкал: «Ксюшенька, девочка моя, ты таблеточку выпила? А витаминки? А поела? Надо-надо, хоть немножечко».

Я сидел напротив отца и не узнавал его. Властный и требовательный дома, тут он растекся как кисель и был при этом совершенно счастлив.

Он поймал мой взгляд, но лишь глупо и довольно улыбнулся: «Вот, Димка, скоро у тебя братик появится. Ты ведь рад за меня?».

«Просто счастлив», – хмыкнув, кивнул я.