Минус Финляндия - Андрей Семенов

Что тут сказать? Все так. Сидел с финнами под видом финна, шлифовал язык, перенимал обычаи. Попутно выдавал яростных врагов советской власти. Ну, шлепнули потом тех врагов, и что?

Скорее всего, Коля ответил бы: «То финны. Враги. А то — мордва. Земляки». Тут уж крыть нечем. Выдавать земляков — совсем уже последнее дело.

Нет, не мог Коля стать сексотом. Уж слишком обижен он был на государственную безопасность. Ведь он не просил Рукомойникова присваивать ему звание майора этой самой госбезопасности. Он тогда хотел только одного — доложить Головину о прибытии и передать документы Штейна именно ему, как своему прямому начальнику. После призыва в РККА, давая присягу на верность своему народу, Коля давал ее как солдат, и потому гэбэшные погоны были ему ни к чему. Он совсем не понял, чем же так рассердил Рукомойникова, что тот закатал его в лесную глухомань. Он же просто отказался принять погоны не своего ведомства, хотел остаться служить при Головине в Генеральном штабе. Именно Головину он давал кучу всяких подписок на допуск к работе с секретными и совершенно секретными материалами, а тут какой-то Рукомойников!

Коля не жалел о том, что отказался стать майором госбезопасности, но совершенно искренне не понимал, за что его посадили в лагерь. Зато, день за днем обрубая толстые ветки и сучья, он мало-помалу начал догадываться, что никакой Головин его отсюда не вытащит. Сидеть ему в лагере, как и немецким шпионам, — без срока.

Бугром у лесорубов, к слову сказать, был Колин земляк. Землякастей некуда — оба были родом из одного села. Обладателем холеных рук на лесоповале был лютый враг советской власти, бывший первый секретарь Старошайговского райкома партии Анашкин. Он почему-то посчитал Колю виновником своего ареста, хотя на самом деле тот в его бедах был сбоку припека. Когда на Анашкина завели дело, Коля честно трудился рядовым пастухом и горя никакого не знал. По отношению к нему секретарь райкома стоял на такой недосягаемой высоте, что в Колином воображении голова Анашкина пряталась где-то в облаках. Повредить земляку парень не мог ни словом, ни делом, даже если бы сильно пожелал.

Анашкин же знать ничего не хотел и к суслинскому удовольствию начал методично гнобить Колю, ставя его на самые тяжелые места. От ели к ели обрубщики менялись местами. Тот, кто раньше рубил лапы у комля, становился к верхушке, туда, где ветви тоньше, и наоборот. Анашкин дотошно следил за тем, чтобы Коля вставал только у комля. День за днем матерый разведчик тюкал топором по толстенным, с руку крепкого мужика, упругим от смолы веткам, доходя до полного изнурения. Плана он не давал, и Анашкин злорадно срезал ему пайку. К физической усталости от работы прибавилось истощение от голода.

Коля стал превращаться в доходягу с тусклым взором и дефицитом массы тела — дистрофией. По прикидкам Анашкина выходило, что его земляк не должен был дотянуть до зимы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XIV

Сентябрь 1943 года.

Загонял Власик Головина, как сопливого лейтенанта загонял. Сперва он откомандировал его в Архангельск, потому что именно этот город Хозяин определил местом проведения встречи Большой Тройки.

Прихватив с собой пятерых сотрудников, генерал вылетел на север. По прибытии на место Филипп Ильич первым делом потребовал данные радиоперехватов, но соответствующая папка оказалось совершенно пустой. За целое лето пеленгаторщики не зафиксировали ни одного выхода в эфир вражеской радиостанции. Это могло в равной мере означать полное отсутствие в городе-порте вражеской агентуры или плохую работу службы радиоперехвата. За две недели пять сотрудников Головина, взаимодействуя со Смершем, продвигаясь в своих поисках от порта к городу, взяли под подозрение сотни человек, которые потенциально могли бы работать на немцев или финнов. Методично отрабатывая личность каждого подозреваемого, разведчики и контрразведчики постепенно отбросили все кандидатуры. Расхитители были, спекулянты были, обнаружили даже одного растлителя малолетних, но шпионов не было ни одного.

Головин нажимал на полковника начальника Смерша, тот огрызался, говорил, что будет жаловаться самому Берии, но оба они не давали ни сна, ни роздыху своим подчиненным. Архангельск и пригородные поселки были перетряхнуты от подвалов до чердаков.

От напряженной двухнедельной работы почти без сна и отдыха люди вымотались и валились с ног от усталости. Лица у них осунулись, взоры потухли. Головин дал им восемь часов отдыха и направил в Москву шифровку для Власика, в которой сообщал, что после тщательного прочесывания Архангельска немецкой агентуры в городе не обнаружено и что генерал Головин готов гарантировать безопасность всех участников встречи Большой Тройки.

Ответ пришел через несколько часов. Власик поблагодарил его за проделанную работу и поставил новую задачу. Оказывается, Хозяин передумал встречаться с Черчиллем и Рузвельтом в Архангельске и решил назначить встречу в Астрахани. Головину и его команде поручалось немедленно прибыть в этот город и проделать там ту же самую работу. Головин только скрипнул зубами. Ему уже несколько раз звонил Василевский и без нажима интересовался, скоро ли генерал-майор Головин закончит дела на севере и вернется к исполнению своих непосредственных обязанностей?

В Астрахани они проделали ту же самую работу, что и в Архангельске, за две недели перевернули вместе со Смершем весь город, но никаких следов пребывания немецких агентов не обнаружили. Немецкое командование помимо икры осетровых рыб здесь могла интересовать только Каспийская флотилия, но после того, как немцев отбросили от Кавказа, интерес к невоюющим кораблям и катерам у абвера увял.

Василевский опять звонил по ВЧ и спрашивал Головина, скоро ли он управится с делами. Головин не успел доложить Власику о проделанной работе. Начальник личной охраны Сталина прилетел в Астрахань сам и довел до сведения генерала, что все три лидера стран антигитлеровского блока сошлись на Тегеране как на месте их исторической встречи. Головин нехорошо сверкнул глазами, встряхнул головой, сказал «Эх!», но, сдерживаемый воинской дисциплиной, большего себе не позволил. Тегеран так Тегеран.

Однако в Тегеране Филипп Ильич взмолился перед Власиком:

— Отпустите, Николай Сидорович, Христом Богом вас прошу! Делать мне тут нечего, и не моя это зона ответственности.

Головин возненавидел столицу Ирана еще до того, как сел в самолет. В Москве его ждали сотни неотложных дел, второй месяц он руководил своими людьми по ВЧ, выслушивая доклады и отдавая распоряжения, но не имея возможности вникнуть в детали. Впереди был уже третий по счету город, который необходимо было проверить на наличие немецкой агентурной сети. Никаких агентов, скорее всего, там обнаружить не удастся, поэтому весь полет Филипп Ильич накручивал себя, не зная, на ком сорвать свою досаду. Сотрудники, отобранные Головиным для работы, которые второй месяц мотались вместе с ним из города в город, весь полет старались не глядеть в сторону своего начальника.

По дороге с аэродрома до резидентуры генерал убедился, что слепая ненависть не всегда бывает беспочвенной. Город показался ему отвратительным. Самой колоритной достопримечательностью Востока оказалось явственное зловоние, порожденное подгнившими фруктами и навозом. То и другое было беспорядочно в изобилии раскидано даже на центральных улицах. В столице дружественного Ирана гужевой транспорт был основным. Лошади, ишаки, верблюды, нарядно и аляповато украшенные, служили средством передвижения и транспортировки грузов для чумазых аборигенов. На редких автомобилях, потерявшихся среди стад копытных, стояли либо правительственные, либо иностранные номера.

К вящему несчастью генерала, жить ему предстояло не в посольстве за городом, а в советском торгпредстве, расположенном в самом центре Тегерана. Военная и политическая разведки поделили местопребывание своих резидентов. Резидент НКВД обосновался в посольстве под дипломатическим прикрытием, а сотрудник ГРУ имел своей штаб в торгпредстве.

Швеция была нейтральной страной, но поставляла Германии важное стратегическое сырье — руду. Иран тоже был нейтральной страной и тоже поставлял, но уже Советскому Союзу, не менее важное стратегическое сырье — овчины. Подсчитав потери от обморожения после первой зимней кампании и поняв, что они не пролезают ни в какие ворота, советское правительство разместило в Иране немалые заказы на поставку овчин. Первые теплые полушубки из Ирана стали поступать в войска уже зимой сорок второго года.

Для того чтобы Иран и дальше оставался нейтральной страной, а Красная армия могла спокойно получать шерсть не прибегая к ножницам, СССР и Великобритания ввели в страну свои войска. И нам спокойнее, и шаху не хлопотно.