Развод. В плюсе останусь я (СИ) - Ясенева Софа

— Вадим, я хоть и болею, но не надо меня ограждать от всего на свете. — Голос тихий, но твёрдый. — Я хочу быть в курсе того, что происходит у тебя в жизни.

— Не хотел тебя расстраивать.

— Поверь, сейчас я расстроена куда больше. — Она морщит лоб. — Ты поэтому вчера не пришёл?

— Да. Хотел побыть один.

— Вижу я, как ты один побыл. — Она хмыкает, взгляд скользит по моему лицу. — Значит так: приходи ко мне ужинать каждый день. Отказы не принимаются. Не хватало мне, чтобы ты в алкоголика превратился.

— Мам, ты серьёзно?

— Серьёзно. И прошу тебя, не опускай руки. — Она кладёт ладонь на мою, сжимаeт. — Да, Карине нужно время. Но когда-то она смягчится. Да и я хочу внука увидеть.

— Увидишь, мам.

— Дай-то Бог.

Глава 26 Карина

Даже спустя месяц мне не верится, что развод всё-таки состоялся. Слово "бывший" до сих пор режет слух. Иногда по привычке ловлю себя на том, что мысленно формулирую: надо спросить у Вадима… — и тут же спотыкаюсь о реальность. Я до сих пор поглядываю на безымянный палец, где теперь нет никакого кольца, и чувствую дискомфорт. Будто там появилось непривычное пустое место.

Живот подрос, ведь уже двадцать недель, и теперь пиночки сына чувствуются вполне отчётливо. Иногда они такие резкие, что я вздрагиваю, а иногда мягкие, будто кто-то осторожно стучит изнутри: мам, я тут. Это странное, трогательное чувство, напоминание, что жизнь продолжается. Иногда оно спасает.

Я постепенно начинаю присматривать необходимые вещи. В закладках уже десятки вкладок: коляски, автокресла, какие-то умные стерилизаторы, названия которых я даже не запомнила. Сижу на мамских форумах, вычитывая, какая коляска будет лучше. Широкие колеса, чтобы зимой не застрять. Приставная кроватка — покупать или нет? Многие пишут, что она абсолютно бесполезна, другие уверяют, что без неё не пережить первые месяцы.

И не думала, что это всё так сложно выбрать. Казалось бы, четыре колеса и люлька, что ещё надо? Но премудростей столько, будто это космолёт.

Вадим пытается участвовать в моей жизни, предлагая помочь по мелочам, купить витамины, подвезти, забрать документы, но я старательно избегаю любых контактов с ним, кроме нашей договорённости об одном сообщении в день. Чётко, сухо, без эмоций. Знаю, что он бесится из-за этого, что его прям выворачивает, но ничего не могу с собой поделать. Пока что у меня нет желания общаться. Да и поводов нет. Наоборот, я стала спокойнее, когда закончилась эта нервотрёпка.

Зато с Лёшей мы встречаемся и вне работы. Пьём кофе в той кофейне, где всегда пахнет корицей и свежей выпечкой, болтаем ни о чём и обо всём — фильмах, музыке, работе. Просто проводим время в приятной компании. Не могу пока дать точное определение этому, но в моём понимании мы ближе к дружбе. Хоть он и пытается периодически пересечь границы, не навязчиво, скорее деликатно нащупывает возможности.

На работе многие пациенты, которые ходили ко мне ещё в Альфамед, теперь ходят в Балтмед, перешли вслед за мной. Особенно те, у кого сложные случаи. Многие чувствуют себя спокойнее, когда решения принимает врач, которому они доверяют. Это приятно, пусть я и стараюсь не зацикливаться. Так что специально я никого не переманивала. Считаю это некорректным и неправильным. Просто люди голосуют доверием, и я его ценю.

— Карин, может, в субботу посидим с пиццей за сериалом? — Лёша приглашает меня снова, а голос у него такой уверенный, будто знает, что я не откажу.

— Да, без проблем, — отвечаю, удивляясь, как легко это теперь произносится.

Я перестала стесняться того, что мне комфортно в его компании. Не обязана всё время быть настороже.

Поэтому в назначенное время открываю ему дверь.

— Привет, Карин, — целует меня в щёку и дарит мне небольшой букет хризантем.

Он выбирает такие цветы, будто специально, простые, тёплые, не обязывающие. Как будто понимает, что громкие жесты сейчас были бы лишними.

— Какие красивые, — нюхаю их.

Знаю, что многие цветы практически не пахнут, но у всех у них есть неповторимый аромат свежести, по которому я и раньше сходила с ума, а во время беременности тем более. Иногда я просто сижу и нюхаю букет по полчаса. Так странно.

Хорошо, что Лёша об этом не знает, а то мне итак неловко принимать от него цветы. Чего доброго, подумает, что я наконец-то готова ответить взаимностью. Я не специально отправляю его во френдзону. Он правда классный. Просто могу пока что только так.

Отправляю цветы в вазу, а на журнальном столике ставлю стаканы, сок, расчищаю место для коробки с пиццей. Маленькие бытовые ритуалы, которые делают жизнь менее хаотичной.

Мы уже определились, что будем смотреть “Очень странные дела”, поэтому на экране телевизора видна заставка сериала. Лёша садится рядом со мной, касаясь коленом, и я впервые не отодвигаюсь. Ну правда, сколько можно шарахаться? Я уже убедилась, что он достаточно терпелив, чтобы не торопить меня.

Пицца оказывается моя любимая, с салями и оливками, тонкое тесто, чуть хрустящая корочка, тёплый сыр тянется, когда я беру кусок. Я уминаю её за обе щёки, совершенно не стесняясь своего аппетита, и не забываю признаться Лёше в любви:

— Идеальный мужчина тот, который знает, какую пиццу ты любишь больше всего.

Он довольно усмехается.

— Я так и знал, что ты будешь в восторге. Наелась?

— Кажется, да. Если съем ещё кусок, потом придётся катить меня в роддом как шар.

Мы смеёмся. Смех всё ещё даётся мне чуть труднее, чем раньше, иногда в нём есть привкус усталости, но сейчас он живой, настоящий. Мы откидываемся на спинку дивана, экран мерцает мягким светом, и спустя какое-то время меня начинает клонить в сон.

Последние пару ночей я не очень хорошо сплю. Растущий живот не даёт мне повернуться в ту позу, в которой я обычно утыкаюсь и засыпаю. Всё время ищу чуть-чуть удобнее место, подкладываю подушки, перекладываюсь с боку на бок, и всё равно ощущение, будто внутри меня живёт активный маленький спортсмен, который выбирает лучший момент, чтобы устроить ночную тренировку.

Когда голова сама собой оказывается на плече у Лёши, я хочу отстраниться, но он мягко, но уверенно прижимает меня к себе.

— Устала? — тихо спрашивает.

— Немного. — Не вижу смысла отрицать очевидное.

Какое-то время мы сидим молча, и я уже почти проваливаюсь в дрему, когда он вдруг нарушает спокойствие:

— Слушай, я хотел обсудить с тобой одну вещь, но всё думал, как ты это воспримешь.

Я напрягаюсь, открываю глаза. Интонация у него та, что предвещает что-то неудобное.

— Что именно?

Он делает вдох, будто собирается с духом:

— У тебя много пациентов в клинике Воронцова осталось. Они платёжеспособные, богатые. Нам бы такие пригодились.

Сон как рукой снимает. Сердце неприятно стучит. Вот оно, опять.

— За мной итак перешло достаточно, — спокойно отвечаю, хотя внутри поднимается раздражение. — Я же не могу обзванивать оставшихся. Если им комфортнее ходить туда, зачем я буду их переманивать?

— Затем, что нам бы неплохо увеличить прибыль.

Он говорит это почти шутливо, но глаза слишком серьёзные.

— Ты же не хочешь сказать, что у Балтмеда всё плохо?

— Нет. Но и не откажемся, если станет ещё лучше.

— Мы же говорили на эту тему.

Я действительно говорила. И не раз. И очень чётко. Но, видимо, кому-то кажется, что если повторять просьбу бесконечно, она магически поменяет мой ответ.

Я отстраняюсь от него, хмурясь. Это больная тема для меня. Я не раз объясняла Лёше и Денису, что не буду опускаться до уровня подковёрных интриг. Что не собираюсь играть чужими судьбами и репутациями.

— Да, но я хочу, чтобы ты наконец сняла розовые очки, — он хмурится в ответ. — Хватит играть в благородство. Зачем ты его защищаешь, Карина? Или всё не так просто, может, ты до сих пор по нему сохнешь?

Меня будто окатывает холодной водой. Неприятно, обидно, даже немного мерзко, что он так говорит.