Серебряные яйцеглавы - Фриц Лейбер

— Что?!

— Около года тому назад, — объяснила няня Бишоп, — все решили по каким-то своим причинам стать навсегда анонимными. Поэтому они попросили меня просмотреть все дела в Инкубаторе и уничтожить все записи, где упоминались их имена, и полностью соскрести надписи, выгравированные на металлическом покрытии. У вас могут оказаться документы с их именами здесь или в каком-нибудь безопасном сейфе в другом месте, но они не помогут вам выяснить, какой серебряной капсуле принадлежит данное имя.

— И у вас хватает наглости стоять здесь и говорить мне, что вы совершили этот… этот акт бессмысленного уничтожения! Не посоветовавшись со мной!

— Год назад вас совершенно не интересовала Мудрость Веков, — без всякого выражения ответила няня Бишоп. — Ровно год назад, мистер Флэксмен, я позвонила вам и подробно начала рассказывать обо всем этом, но вы приказали не беспокоить вас останками прошлого — мол, мозги могут делать все, что им заблагорассудится. Вы сказали — и я цитирую вас дословно, мистер Флэксмен: «Если эти жестяные яйца, эти ночные кошмары захотят поступить во Французский иностранный легион как боевые компьютеры или захотят прицепить себе реактивный мотор и гонять по открытому космосу, мне на это наплевать».

17

Глаза Флэксмена слегка остекленели. Мысль, что над ним посмеялись тридцать писателей в век, когда писатели не представляли из себя ничего, кроме приукрашенных стереокартинок на обложках книг, а также сознание странности собственной натуры, заставлявшей его рассматривать тридцать законсервированных мозгов как ужасных монстров — в одном случае, и коммерчески ценных созидательных гениев — в другом, окончательно выбили его из колеи.

Каллингем взял на себя инициативу еще раз.

— Уверен, что проблему анонимности мы сможем обсудить позже, — сказала более тихая и спокойная половина руководства Рокет Хауз. — Вероятно, мозги и сами пересмотрят свою политику, когда узнают, что грядет новая литературная слава. Даже если они предпочтут поддерживать строгую анонимность, с этим всегда можно справиться, выпуская книги под именами «Мозг № 1 и Дж. К. Каллингем», «Мозг № 7 и Дж. К. Каллингем» и так далее.

— Ого! — громко воскликнул Гаспар с восхищением.

В отличие от него Зейн Горт заметил вполголоса:

— Есть какой-то оттенок тавтологии, это меня удивляет.

Высокий светловолосый директор издательства улыбнулся мученической улыбкой, но Флэксмен, побагровев от натуги и пытаясь защитить его, проревел:

— Послушайте, мой дорогой друг Калли программировал словомельницы Рокет Хауз на протяжении десяти лет и только сейчас начал получать литературное признание. Писатели воровали славу у программистов последние сто лет, а до того они воровали ее у редакторов! Ведь должно быть ясно даже дубоголовому писателю и роботу с блоком Йохансона вместо мозгов, что яйцеглавы будут нуждаться в программировании, редактуре, обучении — называйте как хотите, и Калли — единственный человек, который сможет это сделать. Я не желаю слышать здесь даже шепота критики!

— Простите, — вмешалась няня Бишоп, разрядив воцарившуюся мертвую тишину. — Но для Ржавого наступило время смотреть-слушать, и поэтому я включаю его, джентльмены, независимо от того, готовы вы или нет.

— Мы готовы, — мягко произнес Каллингем, в то время как Флэксмен, потирая лицо, задумчиво добавил: — Да, думаю, да.

Няня Бишоп передвинула всех на флэксменовский конец стола, куда затем направила телеглаз. Раздался тихий щелчок — она подсоединила глаз к верхней правой розетке, — и Гаспар вдруг понял, что дрожит. Ему показалось, будто что-то вошло в телеглаз, в котором сразу же появился слабый красноватый отсвет. Няня Бишоп подключила микрофон к другой верхней розетке, и это заставило Гаспара прервать дыхание.

— Продолжайте, — сглотнул Флэксмен. — Подключите… э-э… громкоговоритель мистера Ржавого. А то у меня мурашки по телу бегут. — Он все же собрался и помахал рукой перед глазом. — Не обижайтесь, старина.

— Это может быть мисс или миссис Ржавый, — напомнила ему девушка. — Среди этих тридцати было несколько женщин, разве не так? Нет, думаю, что лучше всего вам сначала полностью высказать ваши предложения, а потом я включу громкоговоритель. Так все пойдет гораздо более гладко, поверьте мне.

— Он знал, что вы несете его сюда?

— О да, я говорила ему.

Флэксмен расправил плечи перед глазом, снова сглотнул и беспомощно взглянул на Каллингема.

— Привет, Ржавый, — медленно начал компаньон, немного ровно, как если бы пытался говорить, как машина, или так, чтобы машина поняла его. — Я — Дж. К. Каллингем, компаньон Квинта Горация Флэксмена по Рокет Хауз, в настоящее время являющегося исполнительным директором Мудрости Веков.

Он попытался обрисовать ситуацию, сложившуюся в издательском мире в данный момент, и предложил мозгу немедленно обратиться к написанию художественной литературы. Он коснулся вопроса анонимности, слегка затронул проблему программирования («традиционное издательское сотрудничество»), изложил привлекательные планы замены существующих гонораров и закончил несколькими красиво оформленными замечаниями о литературных традициях и о великом принципе разделении авторства в течение веков.

— Кажется, я сказал обо всем. Флэкси.

Маленький темноволосый издатель кивнул, правда, слегка конвульсивно.

Няня Бишоп подключила громкоговоритель к пустой розетке.

Довольно долго в комнате царила тишина. Флэксмен, не имея сил больше выносить это, хрипло спросил:

— Няня Бишоп, что-то не в порядке. Он там не умер? Может, динамик не работает?

— Работает, работает, работает, работает, — немедленно заявило яйцо. — Это все, что я когда-либо делал. Думать, думать, думать, думать, думать. Мне, ох-мое-ох-мое-ох-мое.

— Так он выражает вздох, — объяснила няня Бишоп. — У них есть громкоговорители, которые позволяют им издавать разные шумы и даже петь, но я подключаю их только по выходным и праздникам.

Последовал еще один отрезок неловкой тишины, а затем яйцо очень быстро заговорило:

— О, мистеры Флэксмен и Каллингем, ваше предложение — большая честь для нас, огромная честь, но она слишком велика для нас. Мы слишком долго не соприкасались с миром, чтобы учить вас, разумы, облеченные плотью, тому, как вы должны развлекаться, или предлагать подобные развлечения. Мы, тридцать бесплотных, сосуществуем в своем мирке, с нашими скромными занятиями и развлечениями. Этого нам достаточно. Так случилось, что сейчас я говорю за двадцать девять братьев и сестер так же, как и за себя. У нас никогда не возникало разногласий по этому вопросу за последние двадцать пять лет. Посему должен выразить вам свою благодарность, господа Каллингем и Флэксмен, самую сердечную благодарность, но ответ будет — нет. Нет, нет, нет, нет, нет.