За Веру, Царя и Отечество - Валерий Шамбаров

Генерал Вальдерзее писал: "Я считал кайзера Фридриха крайне тщеславным государем — он любил драпироваться и позировать; но нынешний государь превзошел его во много раз. Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях — что, к сожалению, зиждется на самообмане, — то лесть доставляет ему весьма приятные ощущения". Да, о себе он был очень высокого мнения. Еще будучи ребенком, удивлял всех высказываниями вроде: "Горе тем, кому я буду приказывать". А став императором, заявлял: "Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел". К министрам мог порой обратиться "старые ослы", адмиралам сказать: "Вы все ни черта не знаете. Что-то знаю только я, и решаю здесь только я". В путешествиях на яхте заставлял "старых перечниц" генералов делать зарядку, подбадривая тумаками. Но тем не менее перед ним пресмыкались и слушались беспрекословно.

В парламенте «правые» и «левые» могли как угодно ругаться между собой, но стоило высказать мнение кайзеру — и вопрос решался почти единогласно. Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Он красовался на портретах не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье, изображался в статуях, аллегориях, о нем слагались стихи и песни. Художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Известный ученый Дейсен провозглашал, что "кайзер поведет нас от Гете к Гомеру и Софоклу, от Канта к Платону". Историк Лампрехт в одном из трактатов утверждал, что Вильгельм — это "глубокая и самобытная индивидуальность с могучей волей и решающим влиянием, перед которым… раскрывается все обилие ощущений и переживаний художника". А выдающийся физик Слаби выводил доказательства, что не было случая, когда кайзер бы ошибся. И о натуре Вильгельма можно судить хотя бы по тому, что с доводами Слаби он вполне согласился, заявив: "Да, это правда, моим подданным вообще следовало бы попросту делать то, что я им говорю; но они желают думать самостоятельно, и от этого происходят все затруднения". Перед войной вышла и книга "Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества", где в предисловии указывалось, что император — это "источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние"…

Стоп… а вам, случайно, не кажется, что все это напоминает нечто гораздо более близкое нам по времени и более широко известное? В принципе исторические параллели — штука довольно зыбкая, чреватая подгонками и ошибками. Но все же в некоторых исследованиях можно встретить осторожные высказывания, что пангерманизм очень уж смахивал на «репетицию» нацизма, как и сам кайзер — на более бледный, еще не доведенный до завершенности «эскиз» фюрера. И с подобными оценками вполне можно согласиться. Хотя бы потому, что они не случайны. Достаточно вспомнить, что нацизм родился на идее реванша, восстановления кайзеровской империи — и смог быстро завоевать популярность именно из-за такой схожести. Переняв положения пангерманизма, полвека внедрявшиеся в сознание народа, а культ кайзера подменив культом фюрера, достигавшего популярности такими же приемами, как Вильгельм, но более умело и целенаправленно. В обоих случаях все это дополнялось и культом военной силы. Еще в начале своего правления Вильгельм провозглашал: "Солдат и армия, а не парламентские большинства и их решения объединили империю. Я надеюсь на армию". И военные имели в империи высочайший статус. И школьники, и студенты оценивали сами себя главным образом с точки зрения способности стать военными. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду армии и флота. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, ее представители были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник Генштаба имел к нему прямой доступ в любой час дня и ночи.

Но и армию он воспитывал по-своему. Если еще во Франко-прусской войне немцы отличились чрезмерной по тому времени жестокостью, то эти качества культивировались и дальше. В 1891 г. в речи перед новобранцами кайзер поучал: "Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родственников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно". Когда случилась забастовка трамвайщиков, он выразил пожелание подавлявшим ее частям: "Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек". А в 1900 г., отправляя в Китай экспедиционный корпус, призвал солдат вести себя "как гунны": "Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти". И они приучались действовать именно так. В 1904 — 1907 гг. произошло восстание племен гереро в Юго-Западной Африке. Германские войска под командованием Лотера фон Тротта «подавили» их таким образом, что из 200 тыс. чел., составлявших народ гереро, в живых осталось около 15 тыс., да и тех загнали в малопригодные для обитания пустыни Намибии… Да, нацизма еще не было, а вот это уже было.

Только протестов это еще не вызывало, так как по «цивилизованным» понятиям начала ХХ в. «дикари» за людей не считались. Но постоянная агрессивная пропаганда в адрес соседей, конечно, не оставалась без внимания. Вызывала ответные антигерманские настроения, вынуждала к укреплению обороноспособности. Однако в Берлине все это старательно подтасовывалось в пропагандистское русло, газеты вопили об «окружении», и государство оправдывало этим дальнейшие военные приготовления. Правда, при этом возникало вопиющее противоречие. Армия готовилась для войны с Францией и Россией — для чего желательным был нейтралитет Англии. А флот нацеливался для борьбы с Британией. И ряд деятелей во главе с адмиралом Тирпицем так и считали, что для достижения германского господства воевать надо с Англией причем заключив союз с Россией и Японией. Но во-первых, это было нереально — Япония со своим самурайским кодексом чести свято держалась за союз с Британией, в то время как германские дипломаты то и дело наносили тяжкие оскорбления «дикарям». Да и Россия на участие в колониальных войнах не клюнула бы. А во-вторых, Тирпиц и его сторонники были в явном меньшинстве. И кайзер, и правительство Бетмана-Гольвега, и армейское командование, и промышленники, и общественное мнение нацеливались против России и Франции. Что же касается любимой игрушки кайзера — флота, вышедшего на второе место в мире и достигавшего 238 боевых кораблей, то его наращивание обосновали теорией "разумной достаточности". Чтобы заставить Англию сохранить нейтралитет и не позволить ей потом захватить французские колонии. Мол, британцы поймут, что даже при гипотетической победе над немцами их флот понесет огромные потери и уступит первенство на морях американцам. Вот и не вмешаются.

Однако и против русских с французами Германия в одиночку воевать не решалась и должна была держаться за союзников. А главным из них являлась Австро-Венгрия. На немецкую часть ее населения тоже распространялись веяния пангерманизма. Но основная проблема империи Габсбургов была другая, внутренняя. Постоянной угрозой для нее были собственные межнациональные противоречия. Если в Российской империи различные народы слились в более-менее прочный симбиоз, и татары, якуты, мордва были одновременно и «русскими», то в Австрийской империи подобного единения не происходило, венгры оставались только венграми, а чехи — только чехами, что и приводило к конфликтам. В 1867 г., казалось бы, удалось упрочить государство введением дуализма — и действительно, прекратились самые серьезные восстания, венгерские. Наоборот, венгры стали верной опорой Франца Иосифа. Да только это обострило противоречия с другими народами. Ведь Австрия (Остеррайх) в переводе — всего лишь "Восточная империя", в которой сосуществовали разные нации. А превращение ее в Австро-Венгрию сразу выделило из этих наций две «главных», немцев и венгров, остальных же низвело в положение «второсортных». И хотя в дальнейшем удалось достичь некоторого примирения путем уступок славянам, но юридическое неравенство все равно сохранялось.

А среди славян, итальянцев, румын, соответственно находили благодатную почву сепаратистские и панславистские идеи. Выход из тупика предлагал наследник престола Франц Фердинанд — путем преобразования дуалистической Австро-Венгрии в триалистическую Австро-Венгро-Славию. Хотя и неизвестно, что получилось бы из его планов, так как немцы, а особенно венгры отчаянно цеплялись за сохранение неравенства, блокировали все попытки реформ и крайне болезненно воспринимали саму мысль об уравнении себя со «второсортными» нациями. И главным кошмаром для немецко-венгерской верхушки империи Габсбургов считалась Сербия. Опасались не только ее подрывных акций или пропаганды среди подданных Вены — католики-хорваты и боснийские мусульмане теплых чувств к сербам не испытывали. Но опасались и того, что само по себе усиление Сербии подаст "плохой пример" для южных славян. Причем и угроза восстания где-нибудь в Боснии рассматривалась не в качестве местной, а глобальной. Боялись, что такое восстание станет детонатором цепной реакции среди чехов, поляков, галицийских русинов, словаков, словенцев, хорват, румын, итальянцев — и приведет к распаду всей империи. И когда в Балканских войнах главный территориальный выигрыш достался Сербии, это сразу подтолкнуло Австро-Венгрию к дальнейшей конфронтации.