Отражения - Екатерина Соловьёва

ни с чем не сравнимое удовольствие — когда Гермиона сжимала его лоном, охватило его с головой. И Люциус двигался, двигался, двигался, чувствуя её всю, растворяясь в ярком обжигающем пламени, которое дарили благодарные стоны и сама Гермиона — подаваясь ему навстречу, отдаваясь так, как никому и никогда не отдавалась до этого.

Когда они пришли в себя и действие мусса ослабло, Люциус сбросил одежду и сменил остывшую воду в ванной на тёплую. Он держал лейку душа, и мягкие струи окатывали плечи Гермионы и скулы, когда она запрокинула голову, и закрытые глаза.

— Развернись.

Люциус любовался ей неприкрыто. Его руки растирали мыльной губкой груди, бока, изгиб тонкой талии. А когда спустились к животу, Гермиона вдруг отняла у него губку.

— Моя очередь.

Это был будто замысловатый медленный танец. Под музыку струй, упруго бьющих в борта ванной.

Гермиона обводила пенной губкой тело Люциуса. Крутые плечи… Ключицы… Такой крепкий. Тёплый. Сильный…

Рёбра. Мазнуть по пояснице с ямочками. Твёрдым ягодицам… Животу с узкой дорожкой тёмно-золотистых волос, по которым стекают струйки воды…

Встав на колени, Гермиона обрисовала губкой красиво очерченные бёдра и слегка коснулась пальцами члена. Она бросила мимолётный взгляд на Люциуса, но тот ничего не сказал, только облизнул верхнюю губу, посматривая на неё с затаённым любопытством: решится или всё же нет?

Гермиона прикрыла глаза и провела языком вдоль члена.

Тёплый. Нежный.

Она охватила губами нетвёрдый кончик и принялась посасывать. Никогда ещё она не делала ничего подобного, но теперь хотелось сделать это — и именно с ним, с Люциусом. И теперь стало совершенно плевать на воспоминания с отражением, которое творило то же самое, но при этом униженно ползло на коленях к своему господину.

Когда член налился кровью, Гермиона обхватила его пальцами и принялась вбирать чаще и чуть глубже, насколько могла себе это позволить. Она с удовлетворением слышала, как постанывает и шипит сквозь зубы Люциус, чувствовала, как инстинктивно он подаётся ей навстречу, поглаживая по голове.

Люциуса лихорадило. Он жалел, что они сейчас не в кровати и нельзя не то, что сесть, не за что схватиться: кругом одни дурацкие полочки с шампунями и мылом. Каждый раз, как только его взгляд падал вниз на Гермиону, делающую минет неумело, но так самозабвенно, в нём мешались сразу два Люциуса: у одного что-то ёкало в груди от непривычной нежности, а другой страстно желал положить ладонь ей на затылок и поглубже погрузиться в этот ласковый ротик. И когда Гермиона вдруг будто уловив, что он уже на грани, начала двигаться интенсивно, Люциус шумно выдохнул и смёл-таки рукой какую-то полку. В ванну с грохотом посыпались бутылки и тюбики. Но он этого не слышал, оглушённый подступившим оргазмом, от которого, казалось, на мгновение онемело всё тело.

Опустившись на колени, Люциус прижал её к себе, жарко поцеловал и проговорил:

— Что ты со мной делаешь… Мерлиновы грехи, что же ты со мной творишь, ведьма?..

Потом они устроились в тёплой ванне, полной пены, и молчали, опустошённые и обессиленные. Гермиона лежала спиной на груди Люциуса, одна его рука легонько поглаживала её плечо, другая покоилась на бортике. По запотевшим кафельным плиткам с изображением моря, застывшего в штиле, стекали капли. Одуряюще пахло тёмным шоколадом, пачули и орхидеями.

— Я должна сказать тебе… Я узнала позавчера. Видела Рона и выяснила… Та Гермиона, моё отражение… Рон был с ней груб, и она ему отказала. Они повздорили, и он назвал её шлюхой… Думаю, она выбрала вас с Драко из-за мести.

— Я не знал, — после продолжительной паузы ответил Люциус. — Мы с ней… не общались.

— Я не из-за ревности, нет… Мне её очень жаль. Её пытала Лестрейндж, и что-то в ней сломалось. И она не смогла принять обиду родителей…

Рука Люциуса остановилась, а потом пальцы снова коснулись плеча Гермионы.

— Люди должны ошибаться. Никто не застрахован от этого. Говорю тебе это, как бывший Пожиратель Смерти. Каждый имеет право на ошибку. И ты тоже. Потому что мы сами строим свою судьбу.

Его слова действительно успокоили. Принесли умиротворение, которого так не хватало и там, в родном мире. Растаяли все чёрные дыры и неуверенность. Не хотелось больше думать ни о чём, кроме мужчины за спиной, дыхание которого шевелило на виске локон, закрутившийся от влажности. Гермиона поняла только, что ни с кем ещё не было так спокойно и безмятежно.

Она рассказала всё: о Хогвартсе и послевоенных годах, и о том, зачем пошла работать в Отдел Тайн.

— Кстати! — осенило её. — Сириус Блэк в твоей реальности жив?

— Сириус Блэк? — эхом отозвался Люциус. — Он сражался на стороне Волдеморта. Если не ошибаюсь, его убил Гидеон Пруэтт.

— Мерлин… — поражённо пробормотала Гермиона. — Уму непостижимо!

Она вдруг почувствовала, как рука Люциуса скользнула в воду, и пальцы принялись дразнить сосок.

— Это всё не по-настоящему! — в её голосе смешались мольба не останавливаться и горькая грусть. — Я исчезну через несколько часов!

— Тс-с-с! Тихо. Не надо об этом.

— Но зачем тогда…

— Именно за этим. Не хочу зря терять время.

Он развернул её, приподнял за талию и усадил чуть выше, себе на бёдра.

— Люциус… Не отпускай меня…

Она откинула голову, и его губы коснулись нежной кожи на груди. Гермиона шумно выдохнула, когда почувствовала, как Люциус проник в неё, сжимая бёдра. Она со стоном сжала его плечи, изгибаясь дугой. В груди рождалось жидкое пламя. Будто солнце разгоралось всё ярче и ярче, расправляя свои лучи один за другим. И они двигались навстречу ему и друг другу.

* * *

Драко так и не вернулся в мэнор, поэтому Люциус отправил Хэнка разыскать его. В скором времени домовик вернулся с вестями о том, что молодой мистер Малфой остался в загородном доме с дочерью начальника Отдела связи.

В ту ночь Люциус и Гермиона спали в одной постели в спальне Люциуса, обессиленные и спокойные. Сам мэнор, казалось, задышал расслабленно, полной грудью, будто кто-то неведомый снял громадный валун с его груди. Сквозняк, терзавший дом несколько месяцев кряду, куда-то подевался, и под потолком разливалась приятная невидимая магия — тёплая, домашняя, такая уютная, что Люциус, закрывая глаза, поймал себя на том, что улыбается, сжимая в объятьях спящую девушку.

Он не знал, сколько Гермиона ещё останется здесь, и, проснувшись утром, долго смотрел на неё, такую изящную и сонную, подсвеченную первым лучом ласкового солнца, который каким-то чудом проник сквозь щель между плотно задёрнутыми портьерами.

— Перестань так пялиться. Мне неловко, — вдруг пробормотала она, закрыв лицо ладошкой. — Я твой взгляд чувствую сквозь