«То, что мы зовем душой…» Избранные стихотворения - Александр Семёнович Кушнер

«Боже мой, среди Рима, над Форумом, в пыльных кустах…»

Боже мой, среди Рима, над Форумом, в пыльных

                                                                 кустах

Ты легла на скамью, от траяновых стен —

                                                         в двух шагах

В трикотажном костюмчике, – там, где кипела

                                                        вражда,

Где Катулл проходил, бормоча: – Что за дрянь,

                                                          сволота!

Как усталостью был огорчен я твоей, уязвлен

Тем, что не до камней тебе этих, побитых колонн,

Как стремился я к ним, как я рвался, не чаял узреть.

Ты мне можешь испортить всё, всё, даже Рим, даже

                                                               смерть!

Где мы? В Риме! Мы в Риме. Мы в нем. Как он желт,

                                                                  кареглаз!

Мы в пылающем Риме вдвоем. Повтори еще раз.

Как слова о любви, повтори, чтоб поверить я мог

В это солнце, в крови растворенное, в ласковый рок.

Ты лежала ничком в двух шагах от теней дорогих.

Эта пыль, этот прах мне дороже всех близких,

                                                     родных.

Как усталость умеет любовь с раздраженьем связать

В чудный узел один: вот я счастлив, несчастен опять!

Вот я должен сидеть, ждать, пока ты вздохнешь,

                                                            оживешь.

Я хотел бы один любоваться руинами… Ложь.

Я не мог бы по прихоти долго скитаться своей

Без тебя, без любви, без родимых лесов и полей.

На сумрачной звезде

1994

«Если кто-то Италию любит…»

Если кто-то Италию любит,

Мы его понимаем, хотя

Сон полуденный мысль ее губит,

Солнце нежит и море голубит,

Впала в детство она без дождя.

Если Англию – тоже понятно.

И тем более – Францию, что ж,

Я впивался и сам в нее жадно,

Как пчела… Ах, на ней даже пятна,

Как на солнце: увидишь – поймешь.

Но Россию со всей ее кровью…

Я не знаю, как это назвать, —

Стыдно, страшно, – неужто любовью?

Эту рыхлую ямку кротовью,

Серой ивы бесцветную прядь.

«Запиши на всякий случай…»

Запиши на всякий случай

Телефонный номер Блока:

Шесть – двенадцать – два нуля.

Тьма ль подступит грозной тучей,

Сердцу ль станет одиноко,

Злой покажется земля.

Хорошо – и слава богу,

И хватает утешений

Дружеских и стиховых,

И стареем понемногу

Мы, ценители мгновений

Чудных, странных, никаких.

Пусть мелькают страны, лица,

Нас и Фет вполне устроить

Может, лиственная тень,

Но… кто знает, что случится?

Зря не будем беспокоить.

Так сказать, на черный день.

«Мы останавливали с тобой…»

Я список кораблей

прочел до середины…

О. Мандельштам

Мы останавливали с тобой

Каретоподобный кэб

И мчались по Лондону, хвост трубой,

Здравствуй, здравствуй, чужой вертеп!

И сорили такими словами, как

Оксфорд-стрит и Трафальгар-сквер,

Нашей юности, канувшей в снег и мрак,

Подавая плохой пример.

Твой английский слаб, мой французский плох.

За кого принимал шофер

Нас? Как если бы вырицкий чертополох

На домашний ступил ковер.

Или розовый сиверский иван-чай

Вброд лесной перешел ручей.

Но сверх счетчика фунт я давал на чай —

И шофер говорил: «О’кей!»

Потому что, наверное, сорок лет

Нам внушали средь наших бед,

Что бессмертия нет, утешенья нет,

А уж Англии, точно, нет.

Но сверкнули мне волны чужих морей,

И другой разговор пошел…

Не за то ли, что список я кораблей,

Мальчик, вслух до конца прочел?

Троя

Т. Венцлове

– Поверишь ли, вся Троя – с этот скверик, —

Сказал приятель, – с детский этот садик,

Поэтому когда Ахилл-истерик

Три раза обежал ее, затратил

Не так уж много сил он, догоняя

Обидчика… – Я маленькую Трою

Представил, как пылится, зарастая

Кустарничком, – и я притих, не скрою.

Поверишь ли, вся Троя – с этот дворик,

Вся Троя – с эту детскую площадку…

Не знаю, что сказал бы нам историк,

Но весело мне высказать догадку

О том, что всё великое скорее

Соизмеримо с сердцем, чем громадно, —

При Гекторе так было, Одиссее,

И нынче точно так же, вероятно.

«Чья-то нежность, и наша гримаса…»

Чья-то нежность, и наша гримаса…

«Потерпи еще, – просят, – постой!»

Этот мир, как соринку из глаза,

Вынут нам с набежавшей слезой.

Лишь бы в этой слепой проволочке

Доверяли мы легкой руке, —

И покажут его на платочке,

На крахмальном его уголке!

«Лишайничек серый, пушистый, на дачном заборе…»

Лишайничек серый, пушистый, на дачном заборе,

Такой бархатистый, – свидетелем будь в нашем

                                                                споре.

Жизнь – чудо, по-моему, чудо. Нет, горечь и горе.

Да, горечь и горе, а вовсе не счастье и чудо.

На дачном заборе, слоистый, не знаю откуда.

Такой неказистый, пусть видит, какой ты зануда.

Какие лишенья на мненье твое повлияли,

Что вот утешенья не хочешь, – кружки и спирали

Под пальцами мелкие, пуговки, скобки, детали.

Всего лишь лишайничек, мягкою сыпью, и то лишь

Забывшись, руке потрепать его быстро позволишь,

И вымолишь вдруг то, о чем столько времени

                                                      молишь.

Затем что и сверху, и снизу, и сбоку – Всевышний,

Поэтому дальний от нас, выясняется, – ближний,

Спешащий на помощь, как этот лишайничек

                                                             лишний.